Глава 2. Морские купания

— О, тёпленькая! — обрадовалась Даша, зайдя в воду по колено. — Класс! Саш, чего стоишь? Водичка супер!

— Да, сейчас… — Девочка попробовала воду босой ногой. — Смотри, там островок, давай до него наперегонки?

— Не, наперегонки нечестно, ты плаваешь, будто в жопе моторчик. И не скажешь, что железо внутри…

— Скелет мелефитов не железный, это композиты, они не тяжёлые. Я вешу примерно как человек моего роста.

— Не нуди. Поплыли просто так, без перегонков.

Девчонки зашли в полосу прибоя, неторопливо добрели до глубины и отправились вплавь к маленькому островку метрах в ста от пляжа.

— Это не остров, — сказала Саша, доплыв.

Она постучала кулачком, вызвав железный звук.

— Какой-то буй, — подтвердила Даша. — Такой старый, что краска облезла и почва завязалась. Помоги забраться, а я тебе руку сверху подам.

Основательно измазавшись в ржавчине и земле, подружки выбрались на верхнюю площадку плавучего сооружения.

— Тут, наверное, лампочка светилась или что-то такое, — сообщила Даша, изучив проржавевшую конструкцию в центре. — Но теперь там гнездо, и то заброшенное. Тухлый срез, постколлапсник, сенсуса ноль. Давай тут загорать!

Она стащила мокрую футболку, оставшись в одних трусах.

— Менар просил вернуться через двадцать минут, — напомнила Саша. — Прошло двенадцать с половиной.

— Перетопчется. Он смрадный мудила. И пялится.

— Куда?

— На меня, когда я переодеваюсь.

— Поэтому ты в майке купаешься?

— Ну да. Чего ему в Алине не хватает? Буфера зачотные, всем на зависть, ну и всё остальное не хуже. Знатную тушку отхватила. Впрочем, я вообще не люблю раздеваться, даже на пляже.

— Почему?

— Не знаю. Некомфортно.

— Я читала, что это признак недоверия к миру. Ты боишься ему открыться.

— Не, нихрена не боюсь! Я злоебически храбрая. Просто выгляжу стрёмно. — Даша задумчиво почесала белый рубец под левой грудью. — Ну и не люблю, когда пялятся. Особенно такие мудаки, как Менар. У меня от его взглядов жопа чешется. Тебе же он тоже не нравится, признайся!

— Он странный, — сказала Саша задумчиво. — С одной стороны, точно мелефит, тут не ошибёшься, это же я его голову в кустах нашла. С другой, совершенно не похож на то, как я их… нас себе представляла.

— По книжкам-то? — рассмеялась Даша. — Да-а-а, в книжках же всегда всё взаправду, ясен хрен!

— Мелефитские книжки не такие. Там… Сложно объяснить.

— И не надо, забей. Вот нашла ты мелефита, а он оказался мудак. Чего тут такого? Вот среди людей, например, мудаков дохера, и если бы ты нашла какого-нибудь древнюка, то вероятность, что он мудак, была бы процентов стопятьсот, наверное.

— Даш, ты вообще математику учила когда-нибудь?

— Ну… так, кое-что. Мамка из меня не училку растила, а убивалку. Но сама прикинь: мудаков, например, семь из десяти. Это, конечно, галимая оптимиздика, но допустим. Плюсуем коэффициент непрухи, делаем поправку на то, что говно случается…

— Поняла-поняла, — засмеялась Саша. — Ход твоей мысли мне ясен. Нет, я про другое. Наверное, и среди мелефитов попадались не очень умные и не особо приятные, но… Как тебе объяснить… Из книг я поняла, как они мыслили. Это помогло мне осознать себя, почувствовать родство с ними, потому что я думаю ровно таким же образом.

— Каким? — Даша перевернулась на живот, подставив солнышку белую спину.

— Прости, я не знаю, как это объяснить. Пытаюсь, но не нахожу слов. Я ещё подумаю, ладно?

— Да забей, мне не особо интересно, на самом деле. Так, чисто потрепаться от нефиг делать. Ты прикольная и нескучная, вот и зашибись. А почему именно — да какая, нахрен, разница? Мне с тобой интересно. У меня же никогда подружек не было, потому что мамка всегда пасла. Если ей казалось, что мне что-то стало небезразлично — игрушка, книжка, платье, котёнок, мальчишка, то сразу…

— Что?

— Не хочу рассказывать, ну её в жопу. В общем, я быстро усвоила, что надо держать грёбаную дистанцию. А когда от мамки сбежала, то фигак — тебя встретила. И это было офигительно! У меня в жизни впервые появилось что-то хорошее. А теперь этот Менар хочет тебя стереть!

— Знаешь, та девочка, что мне снится, тоже хорошая, и мне немного не по себе оттого, что я живу как бы вместо неё. Иногда думаю, что это очень нечестно, как будто я украла её жизнь.

— С ней я незнакома, а ты моя единственная подруга, так что не вздумай! Если однажды проснусь, а вместо тебя древняя мелефитка, то я её ногами отмудохаю от злости, так и знай!

— Не верю, — засмеялась Саша, — ты не такая.

— Гораздо такее, чем ты можешь себе представить, — ответила Даша очень серьёзно. — Мамка с детства выдрачивала из меня бешеную сучку, и я из этой школы жизни вышла, глядь, с красным, как выпоротая жопа, дипломом. Я только притворяюсь нормальной, никогда не забывай об этом, Саш. Лучше всего у меня выходит делать всем больно.

Она села и, морщась, натянула мокрую футболку.

— Глядь, всё настроение ушло… Поплыли обратно, пока Менар от злости не лопнул. Мне так-то пофиг, но салон в машине забрызгает… А что там за суета, кстати? Не видишь?

— У меня обычное зрение, не бинокль в глазах. Менар с мамой, кажется, спорят опять. Он машет руками, наверное, злится. Донку не вижу…

— Обычное говно… Ладно, чего тут высиживать…

Даша разбежалась и нырнула в море, Саша прыгнула за ней солдатиком.

* * *

Когда девчонки вылезли из воды и отфыркались, берег оказался пуст.

— Это что за прикол такой? — спросила Даша, осматривая пляж. — У Менара бомбануло, что мы не вернулись через двадцать минут, и он решил нас повоспитывать?

— Не может быть, — ответила ей Саша, отжимая волосы. — Мама никогда бы ему не позволила. Я думаю, что-то случилось.

— Ага, точняк. Менар головного мозга с ней случился. В тяжёлой остро-хронической форме. Как менингит, только Менар. Дошёл, значит, до головы, хотя начался не там.

— А где?

— В пи… А, ты слишком мала для этих глупостей!

— А ты?

— Ну, такое… — Даша смутилась, — не спрашивай.

— Моя мама не наивная девочка. Она очень умная и сильная.

— Ага, точняк. Сильна умом, слаба на передок. Иначе никаких Менаров бы не было.

— Уверена, всё не так просто. Я лучше её знаю, я в каком-то смысле её часть. Моя первичная личность была создана мамой, и мы хорошо друг друга чувствуем.

— Моя тоже была создана мамкой, я до сих пор чувствую её ремень на своей жопе. Это не значит, что она меня не грохнет при встрече, если я не успею первой. От родителей одни проблемы, так что я тебя поздравляю!

— С чем?

— С этой… как её… слово на умном… ебасинацией? Ну, когда родители тебе дают пинка под сраку, и ты теперь взрослая?

— Эмансипацией?

— Блин, откуда ты столько всего знаешь?

— Много читаю. Но я всё равно застряла в третьем возрасте и не могу считаться взрослой. Сперва надо пройти четвёртый, и только потом мелефит становится достоин финальной формы.

— Ну, раз ты такая малявка, — рассмеялась Даша, — я тебя буду опекунить! Как старшая сестра! Заботиться, кормить, вытирать носик, воспитывать… Так же можно?

— Только если сестра совершеннолетняя. Тебе сколько лет?

— Ой, вот не начинай, ладно? С моей мамкой год за два, минимум, считается! Так что теперь я твоя семья! Ты же не против?

— Наверное, нет.

— Ну и супер! Ура! Класс! Иех-ха! — Даша внезапно прошлась по пляжу колесом. — Видала, как я умею? А ты сможешь?

— Не знаю, не пробовала. А чему ты так радуешься?

— Как чему? Мы свободны, Сашка! Ну, то есть ты, в основном. Мне-то и раньше было зашибись. Пойми, сестрёнка, они тебя бросили! Это малёх обидно, понимаю, но посмотри с другой стороны — ты больше не обязана таскаться с мамкой и отчимом, слушать их душные базары, решать их душные проблемы, выполнять их душные просьбы… Ты теперь ничья! Ты своя собственная! Можешь делать, что хочешь! Идти куда хочешь!

— А если я хочу к маме?

— Глядь, тебе что, пять лет? Мы можем отлично провести время вдвоём! Только ты и я, никаких мудацких Менаров! Мультиверсум ждёт нас! Мультиверсум принадлежит нам! Неужели ты никогда этого не хотела?

— Нет. Наверное, слишком недавно живу, не успела соскучиться. Мне всё интересно одинаково.

— Сашунь, раз ты паришься, что «живёшь вместо той девочки», то хотя бы живи за неё весело! Вот прикинь, случится так, что она разархивируется, или как там у вас это бывает. Охренеет, разумеется, — только что на шикарном дерижопле с мамой и папой летела, моргнула, а тут пустоши, никаких родителей, только моя злобная харя. Но если я её не совсем прибью, то привыкнет, освоится, заживёт как-то. Так ведь?

— Я думаю, да. Особенно если ты её не бросишь. Ведь не бросишь же?

— Ничего не могу обещать. За тебя я кому хочешь пасть порву, но она же будет не ты? Значит, надо присмотреться сперва. И вот прикинь, живёт она такая и смотрит сны про тебя, как ты про неё. Может быть такое?

— Не знаю. Наверное.

— Так позаботься о девочке! Сделай эти сны интересными!

За разговором дошли до места, где стояла машина.

— Чесать мою сраку! — с чувством сказала Даша. — Менар ещё больший гондон, чем я думала. Наши вещи! Они всё увезли с собой!

— И правда, даже одежды нет.

— Мои любимые боты! Не прощу!

— Следы такие, словно они очень спешили. — Саша присела на корточки и коснулась рукой земли. — Машина тронулась с пробуксовкой, сжигая покрышки. Может, на них кто-то напал?

— Просто Менар водит как мудак. Что логично, потому что он и есть мудак. Если на них кто-то напал, то почему мы его не видели?

— Потому что в это время плыли. Берег поднимается, с уровня воды дорогу не видно. С пляжа — да, с буя — да, с воды — нет.

— И не слышали!

— Ветер, прибой, шумно.

— Ты, Сашенция, просто не хочешь признать, что тебя бросили. Кинули. Вышвырнули. Выпнули.

— Мама не такая.

— Все брошенные дети так говорят. Меня больше напрягает, что из имущества у нас теперь труселя на жопе и майки на пузе, да и те мокрые. Поскольку срез выглядит насчёт одёжи бесперспективным, предлагаю свалить отсюда нафиг прям щас.

— Нельзя, Даш.

— Чегой-та?

— Они вернутся — а нас нет! Мама будет волноваться! Начнут искать, мы разминёмся и окончательно потеряемся.

— Ты правда в это веришь?

— Я знаю свою маму.

— Ну ладно, давай подождём полчасика.

— Мы будем ждать, пока они не вернутся!

* * *

— Сашенция, это тупо.

— Будем ждать.

— У меня сгорели ноги. У меня песок в трусах. У меня хрустит от соли майка. Чайка насрала мне на голову. Я хочу жрать. Я хочу пить. Солнце садится, ветер с моря, ночью мы тут околеем.

— Ты можешь отправляться куда хочешь, я останусь.

— Я уже говорила, что это тупо?

— Двести семьдесят три раза.

— Так вот, это тупо.

— Двести семьдесят четыре.

— Где твоя чёртова мелефитская рациональность?

— Отстань.

— Как там говорил твой мудак-отчим? «Проклятие сердца»? Глядь, реально проклятие. Что у тебя, что у мамаши твоей.

— Я тебя не держу.

— А я тебя не брошу. Может, хоть вдоль берега пройдёмся? Найдём домик какой-нибудь… Реально холодно становится.

— Нет. Мы можем разминуться с ними.

— Это тупо.

— Двести семьдесят пять.

— У нас даже спичек нет, чтобы костёр развести!

* * *

— Мне казалось, это как-то проще…

— Добывание огня трением требует специального навыка. Я читала.

— А какого именно навыка, ты не прочитала?

— Навыка добычи огня трением.

— Пока что у меня горят только ладони. Сраная палка даже не нагрелась! И мне всё ещё зверски холодно.

— Мне тоже.

— Но мы не уйдём?

— Нет.

— Тогда иди сюда, обнимемся, будет чуток теплее.

* * *

— Пиздецки холодно.

— Угу.

— А мелефиты так же чувствуют холод, как люди?

— Угу.

— Знаешь, я однажды замёрзла насмерть. Реально. Мамка не то психанула, не то вид сделала — я никогда не могла понять, где она меня ещё воспитывает, а где уже реально клина ловит. В общем, я в очередной раз заговнилась и сказала ей «отвали». Мне тогда было двенадцать, что ли, и меня таращило ранним пубертатом. Ну, то есть я тогда не знала, чем именно, но тащило и плющило дико. Мамка меня долбала сенсусом, чтобы я быстрее росла, нервы ни к чёрту, агрилась на любую фигню до кровавой пелены в глазах. Мамку это бесило неимоверно, драла меня ремнём до костей, жопа была вся в полосочку, но помогало хреново, потому что сама же приучила меня не бояться боли. Мамка меня мудохает, я ржу и матерюсь, она бесится ещё сильнее… Если бы я не была ей нужна, забила бы нафиг, наверное. Самый поганый период моего охренительно счастливого детства. Потом, когда я подросла, мамка уже подссывала так меня гнобить, потому что в моменте могла и в ответку выхватить, а тогда я ещё толком ничего не знала и не умела. В общем, притащила она меня в какой-то срез, чтобы я, значит, сделала там… ну, то, для чего я ей нужна. А я чот в отказ пошла, не помню почему. Может, нипочему, просто моча в башку ударила, у меня это и сейчас запросто, а тогда вообще аж из ушей фонтаном. А, не, вспомнила, точняк! Во прикол, сколько лет прошло, а до сих пор ту девчонку помню… На тебя похожа чуток, чернявая и глазастая, только мелкая совсем, лет пяти. В том месте была зима, и мы с мамкой остановились переночевать в… не знаю, как это правильно называется, типа горной гостиницы для туристов. Я тогда ещё слабая была, долго раскачивалась, иногда неделями в одном срезе сидели. Мамка злилась, но нифига не поделать, терпела. И вот сняли мы номер, пожрали, мамка решила попить глинтвейна, а я у камина села, потому что намёрзлась за день, по горам таскаючись. Искали место, которое… Да хрен с ним, в общем, не о том речь. Мамка та ещё сука двужильная, я в двенадцать лет убивалась за ней бегать и мёрзла дико, потому что худая. И вот сижу я у камина, греюсь, уже начала задрёмывать, и тут ко мне подошла девчушка. «Смотри, — говорит, — какая у меня кукла!»

Я посмотрела, кукла правда классная — руки-ноги гнутся, голова крутится, волосы как настоящие, платьице-фигатьице. Зашибенски сделано. «А у тебя кукла есть?» «Не, — отвечаю, — я типа большая уже». Не объяснять же ей, что, когда я была в её возрасте, мамка мне кукол дарила, и даже получше этой, хрен знает, где таких брала. Роскошные были куклы, ручной работы, как живые. Дарила, я радовалась, начинала играть, придумывала имя, историю, в кровать тащила, спала в обнимку, а когда как следует привязывалась, мамка куклу забирала. Первую сожгла в камине, вторую сунула в мусороизмельчитель, а третьей разрезала живот, запихала туда кусок сырой печёнки и кинула собакам. Крови было… Всё на моих глазах, если я отворачивалась, то получала ремня. С третьего раза до меня дошло, и четвёртую подаренную куклу я сразу, не глядя, выкинула в окно. Мамка была так довольна, что даже по шее не надавала. Типа, урок усвоен и всё такое. «Тогда, — говорит мне эта пигалица, — я тебе сейчас принесу». — «Зачем?» — «Не можем же мы играть в куклы, если кукла одна? Подержи пока Надин». — Суёт мне свою куклу и убегает. А я вижу краем глаза, что мамка на меня из-за столика пырится. Типа, пьёт глинтвейн, болтает с хозяином гостиницы, а сама так и косится злым глазом. Чую, хочет мне очередной урок устроить, и, боюсь, одной куклой не обойдётся. С неё станется и девчонку эту собакам скормить, и гостиницу спалить, да вообще что угодно. Срез-то один хрен на коллапс заходит, раз мы здесь, а значит, и жалеть некого: днём раньше, днём позже… Так что я куклу в угол швырнула — как будто хотела в камин, но промазала, — и ушла наверх, в комнату, спать. Обломала ей планы. Малявка небось расстроилась, ну да и хрен с ней. Ночью мамка меня разбудила, по обыкновению, пинком, но у меня рефлексы, как у помойной кошки, — уворачиваться раньше, чем просыпаться, — так что почти и не больно вышло. Разбудила, не дала ни умыться, ни посрать в тепле, открыла окно — «прыгай». Это у неё обычное дело — свалить ночью, чтобы по счёту не платить. Не потому, что жадная, а принцип: обычные люди — планктон, корм для фокусов, мы в пищевой цепочке выше, так что давать что-то планктону типа западло. Не знаю, всерьёз она это или просто мне в мозг срала, но действовала последовательно, как ебучий бульдозер. Выскочила я в окно, провалилась в сугроб по шею, снега набрала и в сапоги, и вообще везде, так что взбодрилась со сна офигительно. Ещё и погода испортилась — метель, не видно нихрена, но мамка меня тащит за руку, и ей пофиг. Я тогда думала, что если рука у меня оторвётся, то она так с этой рукой и учешет вдаль, не оглянувшись ни разу. Когда я уже стала прикидывать, а не легче ли мне остаться однорукой, мы как раз пришли. Оказывается, мамка у хозяина гостинички как-то выспросила, где та штука, что нам нужна для запуска коллапса. Её в тех местах туристам показывали, понятия не имея, что это такое. Годам к пятнадцати я прокачалась так, что мне все эти драные «места силы» стали не нужны, но тогда ещё на чистой злости не тянула. «Вот, — говорит мамка, швыряя меня в эту каменную хрень мордой, — давай, работай, дерьмо бесполезное. Поиграй в куколки с этим сраным срезом!» То есть всё-таки увидела и затаила, не помогли мои хитрости. И вот тут меня чота клинануло, и я её послала. «Не хочу, иди в жопу!» Думала, она меня пинками отходит или ещё чего, но она только рассмеялась, как гиена, и сказала, что раз так, то пришло время уроков. Это, в её понятиях, означало, что меня надо натыкать харей в какое-нибудь говно, но не просто так, а с моралью. Чтобы я, дрянь мелкая неблагодарная, на всю жизнь запомнила и зареклась. Честно сказать, я бы предпочла ремень, но меня хрен кто спрашивал. Мамка свалила и через час, когда я уже нафиг околела в сырой одежде, вернулась, притащив за собой на верёвке оленя.

Я аж охренела — живой олень, только как бы не в себе, оглушённый такой, нихрена не понимает, убежать не пытается, на ногах еле стоит. Мамка умеет такие штуки, и не только с оленями, ну да ты её видела. Привязала оленя к той каменюке и говорит: «Дороги замело, мороз крепчает, сюда никто не придёт, и ты никуда не дойдёшь. Дров нет, спичек нет, но есть олень. Если распороть ему брюхо и аккуратно выпустить кишки так, чтобы он не сразу помер, то можно туда забраться, будет тепло ещё несколько часов. Доживёшь до утра. Нож у тебя есть, пользоваться умеешь. Это будет тебе уроком — все, кто не мы, просто ресурс. Не хочешь запускать коллапс? Распустила сопельки? Ну так пусти кровушку, пересмотри приоритеты. А я пока прогуляюсь, отдохну от твоих истерик. Однажды ты поймёшь, что всё это для твоего же блага, и скажешь спасибо своей матери, тварь неблагодарная!» — и свалила через Изнанку, оставив меня с оленем. Я тогда уже умела худо-бедно туда выкарабкиваться и свалила бы тоже, но мамка меня всегда перед работой держала на голяках, не давая набрать сенсус. На грани ломки буквально, чтобы стимул был. В этом состоянии я из среза сама не выйду, так что вот нож, вот олень, вот наглядный урок. Сейчас я бы только посмеялась, но тогда меня чот зарубило наглухо. Достала нож, обрезала верёвку, дала оленю пенделя: «Свалил бегом, дебил рогатый!» Он ещё и не уходил долго, топтался на месте, тварь тупая. Пришлось его ножом в жопу потыкать, только тогда отдуплился и ускакал. А я плюнула на тот камень и пошла через лес обратно к гостинице, решив, что раз сюда дошла, то и обратно как-нибудь доберусь. Но хрен там плавал — следы замело, лес везде одинаковый. Я вроде шла под гору, надеясь, что мимо дороги не промахнусь, но то ли пересекла её в темноте и не заметила, то ли свернула куда-то, то ли вообще не по тому склону пошла. Шла, шла, уже и рассвело, но легче не стало, потому что метель, не видно нихрена. Несколько раз навернулась, съехала с горы на жопе, одежда задралась, снегу полные труселя, он тает, одежда мокнет, на ветру замерзает… Кароч, в какой-то момент решила присесть и передохнуть, и это последнее, что я помню, потому что окончательно завтыкала. А, не, ещё помню, что сперва было пиздецки холодно, а потом стало тепло. Пришла в себя в альтерионской клинике. Оказалось, что мамка, конечно, не собиралась дать мне сдохнуть, слишком много в меня уже было вложено, но малость не рассчитала. Думала, что я, если и не залезу в оленя, то хотя бы останусь на месте мёрзнуть, но я на одной злости так далеко учесала, что пока она меня нашла, тушка уже остывала. Клиническая смерть, хоба. Спасло только то, что на холоде мозг не успел совсем отъехать, но даже альтери меня вытащили буквально чудом. Мамке пришлось кучу денег отвалить клинике, потому что, конечно, и планктон, и ресурс, и западло, но на Альтерионе попробуй не заплатить — сильно пожалеешь. Так что я по жизни уже не первый срок мотаю, несколько раз откачивали. Мамка потом говорила, что кусок мозга так и не откатился. Типа полбашки работает, а полбашки так, бамбук курит. Но разница, с её слов, небольшая, потому что я как дурой была, так дурой и осталась. Это я к чему? Сейчас, конечно, трындец дубак, но бывало и хуже. Эй, ты что, спишь? Ишь ты, пригрелась об меня, задрыхла, а я сижу, мёрзну и ни в одном глазу… Ладно, хоть кто-то тут выспится.