Глава 1. Коулрофобия

Цирк

— Знаешь, Мудень, а ведь я никогда не любил цирк.

— Гав!

— Да-да, представь себе. Даже в детстве. От зверей воняет, за акробатов страшно, а клоуны только притворяются весёлыми. Как вообще можно смотреть на людей, у которых улыбка нарисована на харе? Разве только в прицел.

— Гав!

— Нет, я их не боюсь. Просто не доверяю.

— Гав!

— Ну ладно, может быть, немного опасаюсь. Чуть-чуть. Но наш уважаемый директор ничуть не способствует излечению от моей коулрофобии. Интересно, почему не «клоунофобии»? Кто такой этот «коул»?

— Гав-гав-гав! Гав!

— Очень содержательно, спасибо за консультацию, Мудень. Что? Пришёл кто-то?

— Гав!

— Тук-тук! Можно?

В дверь засунулся поролоновый красный нос. На улице темно, и секунду казалось, что он висит в пустоте, покинув своего носителя.

— Мессир Фокман, — нервно констатировал Ингвар. — Вы специально меня пугаете?

Возникли растрёпанный пламенно-рыжий парик, разрисованное лицо, яркая до боли в глазах одежда.

— Разумеется. Мне это доставляет неизъяснимое удовольствие. Ведь я очень страшный клоун, но все, кроме вас, давно привыкли и не пугаются.

— Вы вообще снимаете грим когда-нибудь?

— А с чего вы взяли, что это грим? Может быть, я родился с поролоновым носом?

— Тьфу на вас, Фокман. Не смешно.

— Я клоун. А значит, всё, что я говорю, смешно. Просто у вас плохо развито чувство юмора. Тренируйтесь и однажды научитесь хохотать от показанного пальца.

Клоун выставил руку в белой перчатке, сжав на ней кулак, а второй рукой изобразил вращение шарманочной ручки, очень похоже изображая губами треск механизма. Средний палец поднялся медленно, рывками, словно приводимый в движение невидимыми шестерёнками.

Ингвар невольно фыркнул, пантомима получилась действительно забавная.

— Вот видите, у вас уже начинает получаться. Кстати, слово «коулрофобия» произошло от греческого kōlobathristḗs, означающего «шагающий на ходулях». Семантически это не боязнь клоунов вообще, а страх передо мной, великим и ужасным. Фрактальный архетип.

Фокман топнул ногой по полу вагончика, звук вышел сухой и железный, Ингвар поморщился.

— Вы ещё и подслушиваете?

— Это мой цирк, — пожал накладными плечами клоунского костюма Фокман. — Я просто знаю.

— «Слишком много знаешь»,

Соломон сказал,

направленье «нахуй»,

чемодан, вокзал… — пробурчал Ингвар.

— Шо вы можете знать за Соломона? — рассмеялся Фокман. — Представьте себе, этот ушлый поц, подписавшись под «Экклезиастом», даже не подумал указать первоисточник! С тех пор я не могу претендовать на роялти, а вы таки знаете, какие там тиражи? Да, я чего зашёл-то… Мы немного поменяли программу, теперь ваш номер после стрелков. Если вы не против, конечно.

— С чего бы я был против?

— Вот и я так подумал. Вы в цирке пока новичок, вам непонятны страсти по очерёдности, все пользуются вашей наивностью.

— Есть какой-то подвох?

— Никто не хочет выступать после стрелков, потому что они задирают планку. Публика на адреналиновом пике, следующий номер проседает в реакции. Настоящих цирковых это бесит.

— Тогда почему не поставить их последними?

— Потому что они, как и вы, ангажированные. Как у нас говорят, «пестрядь». Не в основном составе. Последний номер — это престижно, его публика запоминает, цирковые за него интригуют почище, чем кардиналы за папский престол.

— Учту. А с чего вдруг изменения? Ожидаете аншлаг? Сегодня публики почти не было…

— Просто слухи не успели разойтись. Это довольно неторопливый срез, благополучный, почтенный, скучный. Золотое дно для цирка. Завтра вы удивитесь, спорим?

— Спаси Ушедшие с вами спорить, мессир Фокман.

— Хотел бы я посмотреть на «спасение Ушедшими», — рассмеялся клоун. — Вот это была бы всем репризам реприза! Отдыхайте, Ингвар, завтра долгий день. И не забудьте, вы теперь в третьем отделении, сразу после стрелков.

Фокман прощально помахал рукой, перчатка при этом надулась и стала размером с голову. Процокал по полу к двери и канул в ночную тьму.

— Ну вот вроде милейший дядька, — сказал Ингвар расстроенно, — почему же у меня от него мурашки размером с кулак?

— Гав!

— И не говори, Мудень, сам с себя удивляюсь.

— Гав! Гав!

— Что, гулять?

— Гав!

— Ладно, пошли. Но недолго, а то время позднее.

На улице лунная ночь, которая была бы тихой, если бы не «монтировка» — команда, собирающая шатёр. Купол шапито уже поднят, его крепят растяжками, сияют прожектора, молотит генератор, стучат молотки, переругиваются люди.

Пёс, задравши хвост, бодро потрусил к кустам, а Ингвар подошёл к отдельно стоящему вагончику. Часть борта поднята, полотняная маркиза прикрывает стойку небольшого бара, которую протирает Скуфь, бартендер и заодно положенная по штату любому уважающему себя фрик-шоу «бородатая женщина». Назвать её «бармен» или «барвуман» нельзя, потому что она не то и не другое. Её раса трёхпола, и Скуфь как раз то самое «третье».

— Цирковым не наливаю! — неласково предупредило оно Ингвара. — Иначе враз сопьются. Профессиональный риск.

— А если чайку?

— Это запросто, — Скуфь протянуло руку за спину, демонстрируя удивительную пластику, и, не глядя, взяло с полки кружку.

У Скуфь, как почти у всех тут, есть свой номер, но в баре оно приносит цирку больше денег. Публика валом валит к стойке, чтобы посмотреть на «бородатую женщину» и заодно выпить.

— Держи, пестрядь, — Скуфь подало дымящуюся паром посудину. — И заведи уже свою кружку, мне за тобой мыть не по чину.

«Пестрядь» — артисты, не входящие в труппу, это Ингвару объяснили сразу. Те, кто прицеплялся к цирку на время, не всерьёз, не навсегда, а ради путешествия в интересной компании, или по приколу, или скрываясь от врагов, как «громоблистательная семья Макмарин», или в поисках странного, как он сам. Фокман принимал или отвергал их по каким-то своим соображениям, но чаще соглашался, чем отказывал, потому что, «случайных людей не бывает». Слово «пестрядь» слегка пренебрежительное, как бы второй сорт, но и не очень обидное. Всё ж не «публика», а «свой».

— Сахар?

— Не надо.

Ингвар с благодарностью принял горячую кружку и присел на барный табурет, незаметно разглядывая Скуфь. Рыжее и красивое, оно идеально попадало в архетип «бородатой женщины», потому что несмотря на спортивную фигуру и роскошную рыжую бороду сразу видно — не мужчина. Встроенная в человека природой «распознавалка полов» теряется, триггерит, привлекая внимание, а внимание — главная валюта цирка. Семейные партнёры Скуфь — мужчина и женщина, без сомнений, а оно… Чёрт его знает, как у них там всё устроено. В Мультиверсуме странной фигни много.

— Обязательно заведу.

— Что?

— Свою кружку.

— А, ну да. Это не особо важно, просто традиция, — пояснило Скуфь. — Цирковые приходят со своими кружками, потом сами их моют.

— Я помою…

— Не надо, это барная, их мою я. Будет своя — тогда и мой. А эти нельзя уносить в вагончики, так что пьёшь чай тут.

— Да понял я, понял. Как только где-нибудь попадётся кружка, сразу обзаведусь.

— Только наши сувенирные из лавки не бери.

— Почему?

— Плохая примета. В цирке все суеверные, потому что каждый номер — на удачу. Так что не вздумай трогать перед выступлением чужой реквизит, садиться на барьер спиной к манежу, щёлкать семечки в шатре…

— А семечки-то почему?

— Пустые щелчки, сбора не будет. Публике можно, цирковым нет. Допил? Давай кружку. Выступаешь завтра?

— Да, в третьем, за стрелками.

— А, вот, значит, кого за ними поставили… Ну, может, и правильно. Не гимнастов же на откате запускать, у них работа нервная.

— Да мне, в общем, поровну.

— Это пока, — засмеялось Скуфь. — Привыкнешь — за уши не оттащат. Да и номер у тебя неплохой, Фокман не ошибся. Публика пока не раскушала, но это не сразу приходит.

— Спасибо, Скуфь.

— Не за что. Держи ход, и однажды станешь нормальным цирковым.

Ингвар свистом подозвал собаку и пошёл к вагончику, осторожно обходя разбросанные повсюду верёвки и колья «монтировки».

— А оно нам надо, Мудень?

— Гав!

— Становиться цирковыми, я имею в виду?

— Гав!

— Вот и я считаю, что перетопчемся. Прибудем куда надо и отвалим.  Мы не они, Мудень, у нас есть цель.

— Гав!

— Всё, пошли спать. Завтра длинный день.

***

Утром Ингвара разбудил обиженный рёв Слонимия — мини-слона размером с крупную корову. На вид он совсем как большой, только маленький. А ревёт так же громко.

— Вашу слономатерь! — выругался Ингвар, садясь на кровати. — Мне от его воплей Африка приснилась.

— Гав!

— Именно. Тебе бы не понравилось. Жарко, и всё время кто-нибудь пытается тебя слопать.

— Гав!

— Да встаю, встаю. Вот, уже встал, видишь?

— Гав! — пёс выразительно поскрёб лапой дверь.

— Ну почему я кота не завёл?

— Гав!

— Да, да, помню почему. Иду, уже иду. Всё равно надо кофе попить, пока публика не повалила.

К вагончику Скуфь выстроилась небольшая очередь, состоящая пока исключительно из зевающих цирковых. Отпустив Мудня в кусты, Ингвар встал за Троником, коренастым мужичком средних лет ростом примерно метр двадцать. Несмотря на малый рост, подвизается он отнюдь не «цирковым лилипутом», а механиком, обеспечивая ремонт и обслуживание буквально всего — от механизмов манежа до тягачей каравана. Собственный номер у него тоже есть, но нерегулярный, ремизный. Такой заполняет паузу или заменяет кого-то, выбывшего из программы по травме, болезни или пьянству. Ингвар его ещё ни разу не видел, потому что обычно Троник слишком занят со своими железками.

Цирковые протягивают Скуфь кружки, оно наполняет их из ведёрной кофеварки на паровом ходу, медной и винтажной.

— Сахарку сыпани верхом, — попросил Троник.

— Облезешь, — холодно ответствовало Скуфь. — Так пей.

— Вот ты жопа бородатая, — надулся тот. — Ладно, лей как есть.

Кофеварка свистнула паром, кружка медленно наполняется.

— Скуфь из-за сахара на меня в залупе, — пояснил зачем-то Троник, обращаясь к Ингвару. — Аппарат же, вот я и взял пару мешков…

— Какой аппарат?

— Как какой? Тот самый. Какой надо. Скуфь своим не наливает, крутимся кто как может. Нам, грёмлёнг, без дозаправки никак. Организм требует. Так что заходи, если что. Знаешь мой вагончик?

— Знаю.

— Вот и заходи. По тебе видно, не запойный, так что Фокман не осудит. Так-то у меня строго, кому нельзя — не налью. Друган твой, стрелок, регулярно забегает.

— Может, и я зайду, — сказал Ингвар.

Ему Скуфь опять налило в барную, жестом показав, что пить можно только тут, рядом. Благо, за ночь «монтировка» собрала столики со стульями и оградку, превратив площадку перед бар-вагончиком в летнее кафе.

— Ингвар, иди к нам! — замахали руками от столика «громоблистательная семья Макмарин», показывая на свободное место.

— Доброе утро, — поздоровался Ингвар, присаживаясь. — Готовитесь?

— Мы-то? Мы, как два пионэра, всегда готовы, — отмахнулся глава семьи, плечистый мужчина с некрасивым суровым лицом, маскирующий зарождающуюся лысину стрижкой «под ноль».

— Пионерке пионер

показал такой пример

что теперь за пионеркой

наблюдает акушер…

— Ой, да ладно, — рассмеялась его жена, похлопав себя по выступающему круглому животу. — Нам не мешает. Наоборот, публика сильнее ужасается.

— Мы так долго себе отказывали в детях, — вздохнул муж, — всё ждали, пока жизнь устаканится. А потом поняли, что этак она просто пройдёт, дожидаючись.

— Теперь вот остановиться не можем, — подхватила женская часть «громоблистательной семьи Макмарин», имеющей в младшем составе двух невозможно очаровательных девчонок-близняшек десяти лет от роду и пацана-подростка постарше.

— Знаешь, что меня за вами поставили? — спросил Ингвар, пробуя кофе.

Напиток горячий, но, мягко говоря, не изысканный. Скорее бодрящий, чем вкусный. Зёрна у Скуфь не самого лучшего качества, да и кофеварка, несмотря на стильный стимпанк-дизайн, заваривает так себе.  Фанаты кофе варят сами, в своих вагончиках, но Ингвар за последние месяцы скитаний растерял всё имущество, а новым пока не обзавёлся. Даже кружки нет.

— Интриги?

— А как же. Ты знал, Македонец, что за вами никто вставать не хочет? Типа вы «аттракцион», выжимаете публику досуха, следующим ничего не достаётся.

— Ой, да насрать, — отмахнулась Марина. — На то и цирк. Нам весело, да, Мак?

— Веселее, чем убивать людей, — согласился Македонец. — И гигиеничнее. Кровь отмывать не надо. Да и какое мне до них всех дело вообще? У меня есть ты и дети. Теперь Ингвар прибился, будет с кем выпить.

— Троник приглашал заходить, — поделился Ингвар.

— Да, у грёмлёнга классный дистиллятор в мастерской. Умеет, коротышка.

— У кого?

— Грёмлёнг. Народ такой. Не слышал?

— Слышать слышал, но как-то не сталкивался. Они все такие мелкие?

— Ну да. Расовая особенность. Зато механики невероятные, лучше никого нет. Их довольно много по Мультиверсуму разбрелось. Странно, что ты не встречал. Они даже у нас на родине обретались одно время.

— Может, и встречал, но не присматривался. Хороший самогон делает?

— Божественный. Но Маринке теперь нельзя, а одному пить скучно. В общем, удачно, что мы встретились, будет компания.

— Так вот зачем ты меня уговорил стать циркачом! — засмеялся Ингвар.

— А чем плохо? — серьёзно ответил Македонец. — Цирк особое место, а уж цирк мессира Фокмана вообще уникальное. «Единственный в Мультиверсуме», как на афишах и написано. О, вот и он, лёгок на помине!

Мессир Фокман уже в клоунском наряде («Он вообще его снимает?» — уже не в первый раз подумал Ингвар.) вышел на площадку перед баром-вагончиком и хлопнул в ладоши. Вышло поразительно громко, как из пистолета.

— Смотрю, почти все здесь, — сказал он. — Это прекрасно. Итак, труппа! Сегодня катаем полную программу, все три отделения, с разогревом и опенэйрами. Не ленимся, не сачкуем, выкладываемся на полную. Ремизеров это тоже касается! Постоянный состав должен помнить этот срез, остальные имейте в виду: в прошлый раз мы выступали тут поколение назад, так что отцы успели рассказать детям, а деды внукам. Прогрев идеальный, и я ставлю свой нос, — он оттянул на резинке и отпустил со шлепком красный поролоновый шар, — на то, что будет всем аншлагам аншлаг! Только попробуйте его упустить, лентяи! Мне нужно всё, что они готовы отдать! Вы мне дорого обходитесь, пьяницы и бездельники, так постарайтесь хотя бы частично компенсировать расходы! Всё, мотивирующая речь окончена, допивайте кофе и за работу!

Директор (он же владелец, антрепренёр, распорядитель, художественный руководитель и так далее) цирка звонко шлёпнул себя по бёдрам, и его ноги стали расти, издавая один скрипучий сухой щелчок на каждые десять сантиметров длины. Штаны при этом тоже удлиняются, разматываясь из складок подколенных буфов. Механические ходули вознесли Фокмана на пугающую высоту, откуда он трубно возопил словно бы в мегафон, но без мегафона:

— Вперёд, ленивые мерзавцы! Покажите этим билетчикам, что такое Настоящий Цирк!

И удалился в сторону входных касс, покрывая каждым шагом метра три, не меньше. Огромные носатые клоунские башмаки при каждом шаге издают смешной всписк, но сам Фокман парадоксально кажется Ингвару зловещим. Kōlobathristḗs, «шагающий на ходулях», вспомнил он. Интересно, есть ли такая фобия в этом срезе?

— Пойдём наряжаться, — сказал Македонец. — Мы заняты в парад-алле, а ты можешь пока не спешить…

— У тебя вообще есть манежный костюм? — озаботилась вдруг Марина.

— Да, мне Фокман выдал что-то из реквизита. Немного великоват, но…

— Сходи к костюмерше, пусть ушьёт по фигуре.

— Да ладно…

— Не «да ладно», а бегом! Она шьёт быстро, как раз успеешь. В цирке можно быть каким угодно, но только не плохо одетым! Здесь всё держится на костюме!

— Она права, Ингвар, — поддержал жену Македонец. — Увидишь наши костюмы — поймёшь.

— То есть вам всерьёз важно всё это? — не выдержал Ингвар. — Публика, номер, манеж, парад-алле? Я думал, вы просто от Коммуны прячетесь.

— Ингвар, ты здесь сколько? Вторую неделю? И у тебя уже есть свой номер… Ну ладно, не полный номер, реприза, но всё же. А ведь ты собирался просто пассажиром прокатиться, верно?

— Само как-то вышло, — повинился Ингвар. — У меня по жизни шило в жопе и язык без костей.

— Ну вот. А мы тут… Сколько, Марин?

— Девчонки родились уже в вагончике.

— Дофига, в общем. Цирк затягивает. А цирк мессира Фокмана затягивает абсолютно. Вот увидишь, через годик-другой ты будешь громче всех возмущаться, если тебя поставят за нашим номером. Потому что тебе будет не хватать того, что даёт публика так же, как наркоману со стажем не хватает героина.

— Через какой «годик», — отмахнулся Ингвар. — У меня нет столько времени.

— Время, проведённое в цирке, в жизнь не засчитывается, — строго сказала Марина. — Ладно, нам правда пора. Забегай вечером, после программы, если силы останутся.

«Громоблистательная семья Макмарин» встали из-за столика и отправились к своему вагончику. Кружки прихватили с собой, у них свои, а вот Ингвар казённую вернул Скуфь.

***

Цирковой костюмер, Мерфильда Киаровна, встретила Ингвара как любимого внука.

— Ну что ж вы раньше не зашли, — сказала она с мягким укором. — Покажите, что там вам Фокман выдал…

Вытряхнув из сумки свёрток с костюмом, она ловко раскатала его по столу и возмутилась:

— Но вам же такое совершенно не идёт! Мессир гениален, но его представления о моде устарели лет восемьсот назад. Если бы вы сразу обратились ко мне, я бы подобрала у реквизитора что-то получше. Думаю, позже мы так и поступим, но сегодня на это нет времени, так что давайте посмотрим, что можно сделать с этим набором. Раздевайтесь!

— Что?

— Ой, вы так мило смущаетесь! Наши-то все давно без стыда и совести, цирк их вымывает в первую очередь. Не волнуйтесь, я не буду покушаться на вашу девственность или что вы там прячете от меня в штанах.

— Я не…

— Ой, покраснел! Какой зайчик!

Ингвар на секунду ощутил себя комплексующим подростком перед взрослой женщиной и сам удивился: всё-таки человек он скорее немолодой, хотя и не выглядит на свои годы, Мерфильда Киаровна внешне как будто и помоложе будет. Взяв себя в руки, разулся, снял штаны и рубаху, остался в трусах и носках.

— Надевайте! — решительно скомандовала костюмерша.

Слежавшийся костюм пахнет пылью и сухими цветами, вызывая почему-то стойкие похоронные ассоциации. Ингвар было задумался, кому он принадлежал раньше, но дама не оставила его в неведении:

— Хороший костюм, мало ношенный. Его наш престидижитатор себе пошил, специально под свой номер. Большой был модник и бабник изрядный. Вы по этой части как?

— В смысле чего?

— В смысле женского пола, разумеется. Одинокий вдовец? Принципиальный холостяк? Блядун в вечном поиске доступного тепла? Носитель изысканных странных наклонностей?

— Уж точно не это. А к чему такие вопросы?

— Дамы волнуются, — пояснила Мерфильда Киаровна. — Одинокие и не очень. Такой авантажный мужчинка — и один! Нет, на меня так не смотрите, не себе спрашиваю.

— А кому?

— Общественность интересуется. Всё, снимайте, я замерила.

— Ну, если общественность… Скажите, что у меня есть… ну, пусть, невеста. В некотором роде.

— И вы вместо того, чтобы вести её под венец, шатаетесь по Мультиверсуму с цирком? Звучит не очень убедительно.

— Я должен перед кем-то оправдываться?

— Отнюдь. Но если вы не дадите людям свою версию, они придумают десять собственных, и ни одна вам не понравится.

— Скажем так, моя женщина попала в беду, и я нахожусь в поиске способа ей помочь.

— Как романтично, словно одна из ваших сказок. В ней есть заколдованный замок? Обожаю заколдованные замки!

— Да, и спящая принцесса тоже есть. Но поцелуя, чтобы её разбудить, недостаточно.

— И мессир обещал вам найти лекарство?

— Указать путь к аптеке. Думаете, обманул?

— Фокман всегда держит слово, — покачала головой Мерфильда Киаровна. — Но это не значит, что цена вас устроит.

— О цене речи не было.

— Тем более. На вашем месте я бы посмотрела на ценник заранее, потому что всё бесплатное обходится дороже. Вот, примеряйте.

— Но как?..

— Не обязательно тыкать в тряпку иголками, если она и сама не против небольших изменений.

Ингвар надел костюм и повернулся к зеркалу. Выглядит непривычно и вызывающе, слишком ярко и необычно, но, наверное, в цирке так и надо.

— Как сидит?

— Спасибо, намного лучше.

— Нигде не жмёт? Не трёт? Пройдитесь. Присядьте. Встаньте. У вас какой-то недовольный вид.

— Всё прекрасно, Мерфильда Киаровна, просто я не привык носить такие фасоны.

— Да, да, я видела, в чём вы пришли в первый раз. Куртка цвета навоза, штаны портового биндюжника, сапоги, судя по виду, сняты с несвежего трупа… Боюсь, это не тот стиль, который ожидает от артиста публика. Цирк — это праздник, мы дилеры радости, луч света в серых буднях.

— Я не спорю. Просто дорога была длинной и тяжёлой. И, честное слово, Мерфильда Киаровна…

— Что?

— Труп был совсем свежим!