Цирк
Номера эквилибристов и жонглёров Ингвар уже много раз видел, так что почти всю первую часть представления пропустил, занятый «на хозяйстве». В цирке часть неманежной деятельности (вроде мелкого ремонта, уборки, готовки, продажи билетов, обеспечения порядка, переноски тяжестей, изготовления реквизита и так далее) ложится на самих артистов в промежутках между выходами. Такова экономика: артист — статья условно доходная, рабочий манежа — чисто расходная. Может быть, в других цирках иначе, Ингвар не в курсе, но у Фокмана так. Его труппа не имеет базы, находясь в вечном движении своей бесконечной гастроли, и как при этом удаётся сводить концы с концами, понять со стороны сложно. Впрочем, машины едут, бензин не кончается, в столовой подают приличную еду, а значит — финансовые дела более-менее в порядке, хотя Ингвар до сих пор не понял, за счёт чего. Сидя «на билетах» (билетёр сейчас выступает «ловитором» на номерах купольного эквилибра), он принимает деньги и выдаёт квиточки. Трещит и брякает винтажная механическая касса, звенят монеты, публика несмотря на то, что представление давно началось, продолжает валить валом. Но Ингвар, как бывший контрабандист, остаётся в недоумении: что делать с этими деньгами? Уже завтра цирк покинет срез, где они имеют хождение, и металлические кругляши (бумажные купюры тут почему-то не в ходу) превратятся в забавные сувениры, не более. Это явно не золото и не серебро, какой-то простенький лёгкий сплав. Так в чём тогда прибыль цирка?
Когда ближе к обеду его сменили на кассе, он задал этот вопрос Мерфильде Киаровне. Костюмерша, поймав его по дороге в столовую, сделала загадочное лицо и пригласила в вагончик. Ингвар чуть было не подумал о ней лишнего, но причина оказалась прозаичной — к костюму нашлась комплектная шляпа.
— А может, не надо, Мерфильда Киаровна? — осторожно спросил он, рассматривая эту часть гардероба невезучего фокусника.
— Зовите меня просто Мерфа, — величаво позволила та. — И что значит «не надо»? К костюму полагается шляпа, без неё образ не полон. Она слегка помялась и запылилась, но я уже привела её в порядок. У вас сегодня первый большой выход на ковёр, предыдущие были салонными, это совсем другое, поверьте. Манеж чертовски требователен, чертовски!
В общем, шляпу пришлось надеть, хотя, честно сказать, картинка в зеркале вызвала сложный эстетический диссонанс. «Это определённо не я, — подумал Ингвар. — Я бы такое ни за что носить не стал. Но, с другой стороны, возможно, оно и к лучшему».
На вопрос об экономике циркового искусства Мерфильда Киаровна пояснила, что местные деньги будут здесь же и потрачены. Утром, пока цирк начнёт сворачиваться и собираться в путь, приедут торговцы. Они привезут еду, топливо, материалы для самого цирка, а также товары, которые будут востребованы в других срезах.
— Так мы ещё и торговый караван? — сообразил Ингвар.
— Ну да, разумеется. Это не слишком удобно, но с тех пор, как в Мультиверсуме больше нет единой валюты, приходится полагаться на натуральный обмен.
— А она когда-то была? Как такое вообще возможно?
— Во времена столь давние, что сейчас уже нет смысла их обсуждать. Но да, были и валюта, и закон, и правила, и единое руководство федеративного толка. Не скажу, что тот Мультиверсум был идеален, но порядка в нём было определённо больше.
— Прозвучало так, словно вы те времена застали сами.
— Время, проведённое в цирке, в жизненный стаж не засчитывается, — игриво подмигнула Мерфильда Киаровна, снова наведя Ингвара на подозрения, что её интерес к нему не ограничивается костюмом.
Он торопливо распрощался и направился обратно в шатёр, чтобы не пропустить выступление кикатт.
Зрелище определённо того стоит — под торжественную мрачную музыку на манеж выезжают два всадника — Вималия на Суне и Мерон на Дори. Артисты одеты в чёрную облегающую броню, на которой у Вималии впереди два полушария, не дающие ошибиться в гендерной принадлежности. На поясах узкие мечи. Броня полная, закрывающая от головы до пяток, на шлемах широко расставленные круглые окуляры. Выглядит чрезвычайно впечатляюще даже сама по себе, а уж верхом на здоровенных чёрных биомехах — глаз не отвести. Красиво и жутко, но больше красиво.
Большие кошки расслабленно пошли по кругу вдоль барьера, давая себя рассмотреть. Публика восхищённо ахает — кикатты очень красивы. Всадники не кланяются и не реагируют, нарочито сидя неподвижно и глядя перед собой. Расходятся, оказавшись по разные стороны манежа, застывают. Барабанная дробь, взвывает труба, и они кидаются друг на друга. Лязгают столкнувшиеся мечи, кружатся, вздымая опилки манежа, грациозные кошки, энергично и очень красиво рубятся всадники. Секунда, две, три — отскакивают к барьеру и замирают друг напротив друга. Наездники составляют с кикаттами одно целое, причём чуть ли не буквально — их броня, как слышал Ингвар, соединяет нервные системы бойцов с биомехами, превращая в настоящие машины смерти. Вималия и Мерон не любят рассказывать о родном мире, но если там скачут эскадроны таких вот всадников, то Ингвар не хотел бы с ними встретиться в поле без пулемёта, да и с пулемётом лучше не надо.
Впрочем, картинно пофехтовав как верхом, так и спешившись, пара убирает мечи и переходит к мирной части номера, которая представляет собой неожиданный гибрид двух традиционных цирковых жанров: вольтижировки и работы с крупными хищниками. Верховые трюки наглядно показывают, насколько кошка превосходит в изяществе лошадь, а дрессура демонстрирует уникальную управляемость кикатт. На самом деле Вималия, которая куда более разговорчива, чем её муж, как-то призналась, что никакой дрессировкой они не занимаются, это скорее удалённое управление через связь брони и биомеха. Но публике об этом знать не обязательно, ей достаточно того, как красиво прыгают в обруч и кувыркаются по арене огромные кошки. Никакого ограждения нет, да и не удержало бы оно биомехов, но зрителей это, кажется, ничуть не пугает. Ингвар видит, как его знакомая девочка восторженно дёргает родителей, показывая на кикатт и что-то крича. Наверное, сообщает, что гладила этих прекрасных созданий. Родители равнодушно пожимают плечами — то ли не верят, то ли и правда настолько скучные люди. Пожалуй, хорошо, что девчонке довелось побывать в цирке, после этого стать скучной ей уже не грозит.
***
Дорожный флешбэк
— Ну, цирк — это весело, — пожимает плечами Македонец.
— Когда ты в цирке не смеёшься,
То, значит, в армии служил,
но если ты служитель цирка,
то всем смешно, кроме тебя…
— Так и не бросил свои стихобредни?
— Это непроизвольно, как пёрнуть.
— Хотел сказать гадость, но ты сам справился.
— Многих бесит, знаю. Но мне плевать.
— Тогда давай выпьем за терпимость к чужим недостаткам. Меня тоже многие не выносят.
— И есть за что.
— Разумеется.
— Гав.
Стукнулись стаканами, выпили.
— Итак, — сказал Ингвар, поставив ёмкость на стол, — я правильно понял, что вы с Маринкой в бегах из-за какой-то рыжей бабы?
— А ты её не помнишь разве? Я слышал, вы пересекались.
— Так это та же самая? Она ж пропала потом?
— Та же, да не та… В общем, всё сложно. Пропала одна, вернулась другая… Ну, или та же самая изменилась, я так и не понял.
— Ну так лет прошло немало, возраст, климакс…
— Нет, внешне она как раз не постарела ни на день.
— А, ну такое тоже случается, нам ли не знать? Ты тоже на свои годы не выглядишь, да и мне как-то упала капелька сам знаешь чего на язычок. Маловато, правда, я бы добавил…
— Прости, чего нет, того негде взять. Мне как оперативнику Коммуны досталось из последнего. А что до Ольги, то даже Марина, которая знала её хорошо, так и не решила — та? Не та? Но она снова рулит в Коммуне, если тебе интересно.
— Мне? Ничуть. Никогда не имел дел с сильными мира сего. А вы разве не расплевались с политикой?
— Говорят, если ты не занят политикой, то это не значит, что она не займётся тобой. Нам сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Но мы отказались.
— И теперь таскаетесь по Мультиверсуму с цирком?
— Да. Цирк — это весело.
— Выпьем за это?
— Выпьем!
— Гав!
***
Цирк
«Громоблистательная семья Макмарин» по случаю большого представления катает полную программу, то есть гремит и блистает вовсю. Грохочут револьверы, разбиваются тарелки и бутылки, лопаются надувные мячи и разлетаются красивой пылью отлитые из канифоли диски. Дети меняют мишени, каждый раз устраивая из этого отдельное представление. Македонец сперва стреляет просто так, потом целясь через зеркало, потом за спину не целясь вовсе, а потом и с завязанными глазами. Марина стреляет, стоя у него на плечах; две очаровательные дочурки синхронно пальнули друг дружке в воздушные шарики; и только сын ни во что не стреляет, комично расхаживая по манежу во фраке. Потом он встал в центре, оркестр заиграл вальс, сёстры закружились вокруг в танце. Парень положил на цилиндр мячик, — одна из девчонок, не прекращая танца, его сострелила. Положил второй — другая сестра повторила. Развёл руки, поставив мячи на ладони, и две девчонки в последнем па танца разнесли их в клочья синхронным парным выстрелом.
Финальный аккорд номера начинается под тревожную барабанную дробь. Марина, чей облегающий костюм трогательно подчёркивает беременность, становится у дощатой стены-пулеуловителя и начинает жонглировать цветными мячиками. Две дочери встают рядом с плетёными корзинками. Сын завязывает Македонцу глаза, подаёт револьвер. Шесть выстрелов, шесть мячей в тряпочки. Девчонки всё время подкидывают новые мячики, Марина подхватывает их, добавляя к тем, что уже летят по кругу, сын подаёт второй револьвер. Ещё шесть выстрелов и шесть мячей в минус. Сёстры начинают жонглировать сами, теперь в воздухе три кольца летящих мячиков. Сын подаёт два револьвера разом, и Македонец подтверждает прозвище, ставшее именем, — стреляет с двух рук. Первый заход попеременно левый-правый, затем роняет опустевшие револьверы на ковёр (девчонки добирают последние мячи из корзинок), подхватывает из рук пацана два заряженных и разряжает дуплетами, ловко взводя удлинённые курки друг об друга. Дети, беременная женщина, дым, грохот — даже у Ингвара, знающего, что Македонец никогда не промахивается, сердце на секунду замирает, а публика просто в застыла в шоке. Когда грохот стихает и все раскланиваются, шатёр сотрясается от аплодисментов и криков восторга.
— Наш выход, Мудень.
— Гав.
— Да ты не бойся, подумаешь, аншлаг.
— Гав!
— После Макмаринов публика в откате, пластилиновая, так что никто от нас ничего и не ждёт.
— Гав!
— Слепим блин, значит слепим. Плох тот циркач, что ни разу блина не слепил.
— Гав!
— Да, я тоже немного нервничаю, представь себе. Это тебе не по радио трындеть. Всё, пора, сейчас объявят.
— Ингвар и его пёс! — заорал шпрехшталмейстер. — Реприза рифмокаприза! Встречайте!
— Скажете, что это бред,
Настоящий пёс-поэт?
Докажу я вам, что прав!
— Гав!
— Сочиняет он стихи.
Они вовсе не плохи́.
Скажет, миску облизав:
— Гав!
— Расскажите, что волнует.
Пёс немедля зарифмует,
точно в ваш вопрос попав!
— Гав!
— Вот, допустим, как тебя
зовут, милое дитя?
— Магда! — изумлённо пискнула девочка, к которой Ингвар обратился, запрыгнув на барьер. — Мама, папа, это тот дядька, который мне кикадов показывал! Я же говорила, это правда!
Голос её внезапно разнёсся на весь цирк звонким колокольчиком, публика засмеялась и зааплодировала, оживляясь. Ингвар сперва удивлялся, как это возможно, при том, что никаких направленных микрофонов под куполом нет, но потом принял как должное, вовсю используя в репризе.
— У тебя весёлый нрав!
— Гав!
— Магда, юная девица
в цирк приехала резвиться,
делом храбрость доказав!
— Гав!
— Ну а вы, её папаша,
что искали в цирке нашем?
— Меня дочка попросила… — недовольно начал усатый.
— Хорошо, что нашли силы! — перебил его Ингвар, не давая сломать размер. — Леность волею поправ.
— Гав!
— Ну а вы, милая дама,
девочки отважной мама,
строгая, как волкодав?
— Гав!
— Вовсе не такая строгая! — возмутилась женщина.
— Извините ради бога, я,
наверно был неправ!
— Гав!
Посидев за кассой и понаблюдав за публикой на площадке, Ингвар легко подстроился под местную манеру речи — немного старомодную и чуть-чуть пафосную. Его реприза, конечно, салонно-клубная, рассчитаная на небольшой отзывчивый зал. На «большой публике» могла бы и «не прокачать» зрителя, но сегодня, видимо, выдался удачный день. Обращаясь к сидящим в партере и подрифмовывая на ходу всякую чушь к их репликам, ему удалось навязать свой ритм, увлечь им аудиторию. Вот они уже притопывают и прихлопывают в такт, встречая смехом каждый рефрен «Гав!».
— Пришло время расставаться,
пёс устал, пора прощаться.
Убегаем мы стремглав!
— Гав!
Хлопали им вслед почти так же активно, как «громоблистательным Макмаринам», пришлось два раза выходить на анкор.
***
— Понравилось, Мудень?
— Гав! Гав!
— Да, я тоже удивился, как хорошо нас приняли. Думал, будем биться башкой в пластилин. Скуфь, можно мне кофе, а Мудню сосиску?
— Вообще-то сосиски для публики, — укоризненно сказало Скуфь, — но так и быть, в порядке исключения. Держи, — оно перегнулось через стойку и кинуло сосиску собаке.
Пёс ловко поймал её пастью и заглотил.
— Спасибо, Скуфь!
— Не за что. Хорошо откатали, всухую. Для разговорного вообще супер, тем более на откате.
— Ты смотрело, что ли?
— Да, у нас же номер вслед за вами, меня здесь подменяли, только что вернулось.
— А, да, точно, я забыл. Прости, ваш не смотрел, надо было продышаться.
— Понимаю, — Скуфь подало Ингвару кружку кофе. — Первый раз на большой публике, кому угодно надо было бы продышаться. Такой поток! Накопители, небось, трещат!
— Чего трещит? Извини, я не понял…
— Забей. Неважно. А наш номер ты уже видел, мы ничего не меняли, он и при аншлаге прокатывается норм.
Трио кайлитов «Рыжий ветер» всегда имеет оглушительный успех, и отнюдь не только потому, что включает в семейный состав «бородатую женщину» Скуфь. У них даже номера как такового нет, они вытаскивают на импровизации и невообразимой силе харизмы. Достаточно троице выйти на манеж, там словно солнце зажигается. Публика расплывается в улыбках и эмоционально течёт, переходя от хохота к слезам и обратно, и выходит из этого трипа с ощущением совершеннейшего катарсиса, но не может вспомнить, что именно его вызвало. Ингвар, честно говоря, этого эффекта слегка опасается, поэтому, раз посмотрев, с тех пор реприз от рыжих избегает.
— Как ощущения? — к столику подошёл Македонец, уже переодевшийся и ничуть не похожий на артиста. Просто какой-то мужик, мрачный и бритый под ноль.
— Странные, — признался Ингвар.
— Ты отлично прокачал зал. Неужели тебя от этого не впёрло?
— Гав!
— Вон, даже пёс твой понимает.
— А мне, знаешь, как-то не по себе. Словно… Не знаю… Как будто что-то нехорошее сделал. Не запретное, не наказуемое, а именно неправильное…
— Не понимаю.
— Да я сам не понимаю. Меня с некоторых пор иногда накрывает… странным.
— Может, просто с непривычки перебор вышел, — пожал плечами Македонец. — Восторгом публики передознулся. Мне тоже поначалу не по себе было: какого чёрта их так колбасит, трюки-то простенькие, классика? Мы же с Маринкой не артисты, номер на ходу выдумывали и по ходу допиливали, большую часть вообще спёрли, я в молодости кино видел про американских цирковых стрелков, вспомнил как смог. При этом зрителя таращит, как будто мы невесть что вытворяем, как так? А потом понял, что дело не в нас, а в магии цирка.
— Магии?
— Не в смысле вуду какого или крибле-крабле-бумс, просто сам цирк… Ну, как бы помогает, что ли. Чёрт, глупо прозвучало, просто ощущение такое…
— Я, наверное, понимаю о чём ты, — кивнул Ингвар. — Сам почувствовал сегодня. Но мне это скорее не понравилось. Пожалуй, будь у меня выбор, я бы больше не выступал. Проехался бы пассажиром. Но с деньгами у меня, сам знаешь…
***
Дорожный флешбэк
— Нет, Злобный не принимает.
— Вообще не принимает или меня?
— Иди отсюда, Ингвар. Вечером уходит караван, тебя возьмут по нищете твоей даром, шеф договорился. Возвращайся домой, сиди ровно, не напоминай про себя, целей будешь.
— Вот, значит, как.
— Зря воскрес. Покойником ты всех устраивал. Кстати, дочь твоя отказалась от выплаты, сказала, ничего ей от тебя не надо, ни от живого, ни от мёртвого.
— А вы, значит, предлагали поделить наследство?
— Злобный выделил ей сколько-то. Иначе не по понятиям было бы. Но когда отказалась, то не настаивал. Взрослая женщина, имеет право. Ну вот нахрена ты вернулся?
— Да так, дельце одно образовалось. А тебе ничего, что шеф твой крыса?
— Он мне платит. Так что, проводить до караванщиков, или сам найдёшь?
— Спасибо за заботу, но я ещё не все дела тут закончил. Надо повстречаться кое с кем, перетереть кое о чём.
— Шеф договорился с этим караваном, с другими не станет.
— Предпочитаю путешествовать с теми, кто не пристрелит меня в первом же безлюдном срезе. Твой шеф окончательно скрысился, на родине у меня старые связи, так что ему нет никакого резона, чтобы я туда добрался. Кстати, я слышал, тут есть толковый брокер. Надо бы с ним потолковать на тему деловой этики консигнаторов.
— Зря ты воскрес.
— Не дождётесь.
***
Цирк
— Дядя циркач, дядя циркач!
— Привет, Магда. Понравилось представление?
— Не то слово! Ради этого стоило родиться! Дедушка был прав! Я всё-всё расскажу внукам! Цирк же вернётся, когда я стану бабушкой?
— Наверное. Сам не очень понимаю, как это работает. А чего твой дедушка не приехал вспомнить детство?
— Не знаю. Он сказал, что второй раз нельзя. Столько жизни, мол, в нём уже нету. Я не понимала, что он имеет в виду, но сейчас, может быть, поняла.
— Расскажешь?
— Ну… я словно прожила за сегодня целую жизнь, понимаете? Всю, от начала до конца, полностью. Всё, что мне осталось, — рассказывать о ней. Как дедушка рассказывал. Но жизнь одна, прожить её второй раз невозможно, так что я тоже не увижу больше цирк и вас, дяденька циркач.
— Гав!
— И тебя, пёс Мудрец!
— Не жалко?
— Нет, что вы! Ведь у меня в жизни случился цирк, мне есть что рассказать. Не то что моим родителям, у которых не случилось совсем ничего, и моим детям, у которых тоже ничего не случится. А когда у них родятся дети, я им всё-всё расскажу, они будут готовы, как я!
— А твоим родителям понравилось?
— Нет, это только в детстве работает. Они потратили слишком много жизни в жизни впустую, на цирк не осталось. Родители скучные, они нужны только чтобы появились мы! Те, для кого приезжает цирк!
— Интересно у вас всё устроено.
— Ну, вы-то цирковой, у вас всегда праздник.
— Завидуешь?
— Нет, конечно! У вас же нет жизни, только цирк. Вы же как родители наоборот. Вы и они существуете для того, чтобы у меня случился цирк! И он случился! И это здорово! Я всё-всё запомнила!
— Поздравляю с исполнением жизненного предназначения, — сказал Ингвар.
— Спасибо, дяденька цирковой. А можно мне ещё разок на кикадов посмотреть?
— Они называются «кикатты», ты же обещала «всё-всё запомнить»!
— Ой, точно! Теперь точно запомню! Особенно, если ещё разок поглажу…
— Экая хитрюга! — восхитился Ингвар. — Ладно, пойдём спросим разрешения. Кикатты, наверное, устали после представления.
— Я совсем чуть-чуть! Гладану разочек, и всё!
Сообщить об опечатке
Текст, который будет отправлен нашим редакторам: