Глава 5. Дурной грём

Дорожный флешбэк

— Вы брокер?

— Да, меня зовут Керт, к вашим услугам. Если нужно что-то купить или продать, договориться о доставке или найти попутный груз…

— Да ладно, парень, ты же видишь, что я не при делах сегодня. Просто вопросик некоммерческого характера.

— Задавайте.

— Разыскиваю человека, «Коллекционером» зовут. Я краем уха слышал, что он тут появляется.

— Андрей? Да, регулярно. Он помогал прокладывать караванные пути через кросс-локусы, когда дорожные поломались. Благодаря ему Терминал стал ключевым узлом коммерческой логистики Мультиверсума, заменив Альтерион.

— Коллекционер кому-то помог? Воистину время меняет даже самых упёртых муд… то есть принципиальных людей. Как бы мне с ним встретиться?

— Вы знакомы?

— О да, старые приятели. Правда, давно не виделись. Так где его искать?

— Думаю, есть смысл подождать здесь. Со дня на день должен объявиться.

***

Цирк

Публика разъезжается несколько часов. Всё это время работают уличные аттракционы, кафе, бар, сувенирный ларёк, игровые механизмы, лотерейные барабаны, механический оракул, тир с призами и прочие точки сбора недопотраченных зрителями монет. «Монтировка» уже собирает внутренние структуры купола, вынося через задний выход части барьера и откручивая сиденья целыми рядами, но на открытой площадке ещё выступают с «лёгкими» номерами артисты: силача с гирями и подковами сменяет томный мим, потом проходит колесом, притягивая к себе взоры мужской части публики, фигуристая акробатка в обтягивающем. Жёны раздражённо дёргают своих супругов за руки, чтобы те не пялились так откровенно, но зрелище завораживает. Перед площадкой работает сам Фокман — мессир сложил ходули до нормального человеческого роста и ловко крутит для детей фигурки из длинных шариков-«сосисок». Ингвар уже знает, что этот процесс называется «твистингом». Очередь детей к нему длинная, но идёт быстро, потому что клоун «твистит» с потрясающей скоростью: шарики скрипят, пальцы мелькают, пять секунд — новая фигурка. Собачки, обезьянки, пчёлки, чёртики, символические фигурки мальчиков и девочек… Погладившая кикатт Магда тоже отстояла очередь и получила в жадные ручонки целый дирижабль — овальный баллон размером почти с её голову, снизу гондола из шарика помельче, сзади крестом — шариковые рули. Издали не видно, как они скрепляются, но выглядит симпатично. А ещё непонятно, как Фокман их надувает, не поднося ко рту. Ингвар, понаблюдав, решил, что у него где-то спрятан баллон с газом и трубочка в рукаве. Родители девочки выглядят очень уставшими и наконец-то утаскивают её из цирка. Она машет на прощание Ингвару и навсегда исчезает из его жизни в свою, где есть важная цель: дождаться внуков и всё-всё им рассказать.

— Представь, Мудень, — сказал Ингвар задумчиво. — Пройдут годы, сменятся два поколения, ты уже помрёшь, я, наверное, тоже, а здесь будут рассказывать детям байки про пса Мудреца.

— Гав! Гав!

— Вот и я так думаю. Странно всё в Мультиверсуме устроено.

***

Когда последние зрители покинули территорию цирка, ворота закрыли. Потом открыли, чтобы выдворить нескольких отважных мальчишек, которые притаились в укромных углах, не то чтобы уехать с цирком, не то просто из дурного озорства. И закрыли снова. К этому моменту уже стемнело, и только «монтировка» в свете прожекторов сворачивает купол. Помощь артистов им не только не нужна, но и категорически лишняя, потому что процесс сложный, и не дай бог не за ту верёвку не в тот момент дёрнуть. Поэтому цирковые сперва расходятся по своим вагончикам, чтобы переодеться «в штатское», принять душ и перекусить, а потом сходятся снова большими или маленькими компаниями — отметить окончание представления. Ингвар познакомился почти со всеми, но близко ни с кем пока не сошёлся. Всё-таки для цирковых он хоть и свой, но не совсем — «пестрядь», временный состав. Македонец, который в цирке куда дольше, тоже держится особняком, но это уже в силу характера (ему, кроме Марины и детей, никто не интересен), да и с доверием к людям у него, в силу биографии, большие проблемы. С Ингваром они знакомы много лет, вели дела ещё на родине, и хотя друзьями их не назвать, но выпить вместе есть о чём.

— Пойдём к Тронику, — предложил Македонец. — Маринка детей укладывает, они там разбесились. От меня толку мало, я тот ещё папаша, а она, хоть и без родителей росла, в Коммуне, но справляется. Говорит, я с детьми слишком мягкий. Это я-то! Мягкий!

— С детьми сложно, — понимающе вздохнул Ингвар, — я сам образец «как не надо».

Последнее, что можно подумать, взглянув на Македонца, это «мягкий», но внешность бывает обманчива.

Троник принимает гостей не в тесном трейлере, а в мастерской — раскладном ангаре вполне приличной площади. Туда загоняют для ремонта тягачи циркового каравана, могучие восьмиколёсные локомотивы, каждый из которых тянет за собой по Дороге вереницу жилых и грузовых вагончиков. Как поезд, только без рельсов. Сейчас на свободном пространстве стоит накрытый стол. На нём немудрёные закуски, по большей части бутерброды, свежие овощи, нарезки мяса и сыра и главное блюдо — большая бутыль в окружении стаканов.

— Общий банкет будет на большом привале, — напомнил низкорослый механик, — а завтра всем в дорогу, так что по чуть-чуть.

Размер бутыли Ингвар оценил на глаз литров в пять, но, как известно, «чуть-чуть» у каждого свой.

К столу вышла жена Троника, вызвав секундную паузу в разговоре, потому что не отреагировать на неё невозможно.

— Привет, дро, — непринуждённо поздоровалась Сегонда с присутствующими, — наливайте, чего зря сидеть.

Одежды на ней самый минимум, почти всё доступно обозрению. Видя, как Ингвар неловко пытается изобразить, что заинтересован в первую очередь бутылью и вовсе не пялится, откровенно ржёт:

— Да забей, дро! Можешь пыриться, сколько хочешь! Я десять лет в витрине танцевала, от меня не убудет. Вот, любуйся, где ещё такое увидишь!

Она встала посреди ангара в изящной позе и сделала несколько танцевальных движений. Ростом в полтора мужа, Сегонда представляет собой удивительный гибрид женщины и киборга, в котором с невозможным искусством соединили механические части и, так сказать, мягкие места. Выглядит это феерически странно, но при том эстетично, хотя эстетика, скорее, из области промышленного дизайна. Женщина блистательна красотой стильного тостера или спортивного мотоцикла и тем не менее парадоксально сексуальна в каждом движении. Ингвар отметил, с каким восхищением и гордостью смотрит на неё муж, и подумал, что они, наверное, по-своему гармоничная пара. Механик и его механическая любовь. Чего только ни встретишь в Мультиверсуме…

— Хороша? — требовательно спросила Сегонда.

Все признали, что да, восхитительна.

— То-то же! Премиум-сет! Кастомная сборка! Спецдизайн! На первую линию рендилась! — непонятно прокомментировала она. — Давайте накатим, дро, чего расселись?

Троник быстро набулькал по стаканам из большой бутыли, разливая за раз граммов по двести. Ингвар осторожно понюхал — самогонка. Обычная, на сахаре, знакомый с детства запах.

— Чистейшая, — слегка обиделся его недоверию грёмлёнг, — ты бы видел мой аппарат! Идеальный грём, мораториум среди дистилляторов! Пил раньше самогонку-то?

— У меня бабка гнала. Но у неё попроще был, отдавал сивухой.

— Лучше моего не бывает.

— Ну, за аншлаг, — предложил тост Македонец, — день был утомительный, но оно того стоило.

Ингвар отхлебнул — самогон оказался действительно неплох. Крепкий, градусов пятьдесят, но не вонючий. У бабки никогда не получалось толком его очистить, впрочем, её и так всё устраивало. Сегонда лихо намахнула стакан целиком и даже не поморщилась. Протянула посуду за добавкой, Троник тут же налил ей снова.

— За присутствующих здесь дам! — сориентировался Ингвар. — За их красоту, которая делает мир прекрасным!

— Спасибо, дро! — женщина отсалютовала ему стаканом и тут же выпила его одним глотком.

С такой дозы крепкого пойла даже привычный к самогону русский мужик уже прилёг бы, а ей хоть бы что.

— Плесни ещё, дро, — попросила она мужа, — и я вас оставлю пока. Завтра закупочный день, надо составить списки, подготовить место… Заодно детей уложу, пора. Не шалите тут без меня, приду проверю!

Сегонда всосала третий стакан, не дожидаясь тоста, и удалилась совершенно ровной, механически идеальной секси-походкой, как модель по подиуму.

— У неё метаболизм бешеный, — пояснил Троник. — Имплуха энергии требует страсть. Это вы ещё не видели, как она жрёт!

В голосе его звучит искреннее восхищение талантами жены.

— Я для чего гоню-то? Потому что ей надо. Сам я и десятой доли не выпью, с моим-то весом, а моя дорогая и не пьянеет почти, хоть ведро влей. Всё в энергетику имплов уходит. Полусиловой сет, она грузовик за бампер поднять может. Видел её на манеже?

— Нет, — покачал головой Ингвар. — Она сегодня выступала?

— Само собой, аншлаг же, все выступали. Зря пропустил, она сейчас редко на манеж выходит.

— У Сегонды номер с силовиками, — сказал Македонец. — И это чертовски зрелищно.

— Ага, — подхватил грёмленг. — Дорогая выходит одетой под шею, так что имплухи не видно, только сиськи торчком, типа такая девочка-девочка. А с ней силовой квартет Борн, ну ты их видел.

— Конечно, — кивнул Ингвар. — Гиревики, поперёк себя шире.

— Ну да, Борны же летроги…

— Кто?

— Раса такая, — пояснил Троник. — Вот мы, грёмлёнг, механики, любой из нас чего хочешь починит.

— Любой?

— Не, так-то и у нас есть рукожопы, — признал тот с досадой, — где их нет? Но даже самый косорукий грёмлёнг, будь он хоть полукровкой, всё равно даст фору механику другой расы, на одной интуиции выедет. А, скажем, кайлиты, которые «Рыжий ветер», — эмоменталисты, они кого хошь заставят смеяться, плакать и вообще делать то, что им в рыжую башку взбредёт. Недаром их нигде почти не осталось, такое никому не нравится. Наши-то хорошие ребята, да и мессир не даёт им шалить…

— А ему они голову заморочить не могут? — спросил Македонец.

— Фокману? — Троник сперва выпучил глаза от удивления, а потом расхохотался. — Ой, я не могу! Голову заморочить! Фокману! Мак, ты же давно в цирке, мог бы уже понять…

— Что?

— Да ничего, пофиг. Давайте лучше выпьем за наш цирк и за мессира, который и есть этот цирк.

Выпили. Скромно, отхлебнув по глоточку, Сегонду догнать не пытались.

— С чего это я про кайлитов… Ах, ну да! — вспомнил грёмлёнг. — Про летрогов же речь зашла. У них, говорят, вся раса такая была — здоровенные чертилы. Ума небольшого, но добрые, покладистые и сильные, как самосвал. Сегодня весь день выступали и на манеже, и на площадке. А сейчас грузят каркас шатра на грузовые платформы, слышите?

Все прислушались — в ночной тишине грохочет железо.

— До утра будут работать и не устанут! — гордо сказал Троник. — Так вот, о чём я… А, да — номер! На манеж выходят эти самые «братья Борн», хотя никакие они не братья, конечно, просто похожи — лысые, здоровые, мускулистые, рожи кирпичом. Ну и давай гирями швыряться. Гири настоящие, по тридцать кило, никакого фуфла, я бы даже поднять такие усрался. Фантазии у летрогов ноль, сила есть — ума не надо, так что сам по себе номер был бы скучный, как молоток. Ну, гири, ну кидают — на это пять минут смотреть удивительно, потом публика киснет. И вот ровно в этот момент выходит моя дорогая! Вся такая стройная и красивая, девочка-припевочка, кружавчики веером, сиськи торчком, во рту леденец на палочке. Натурально всё внимание сразу на неё, а она этакой фифочкой вьётся промежду летрогов, изображает восхищение их статью, пальчиком в пресс тычет, глазки закатывает. Те и рады — играют мышцой, надувают бицуху, принимают позы, а потом типа решают подшутить: дают девчонке гирю подержать. А она такая кивает и берёт. Вешает на локоть как сумочку и дальше глазками хлопает. Борны переглядываются и ещё одну гирю вручают. Сегонда и её берёт, на ту же руку вешает, потому что во второй у неё дамская сумочка. Розовая такая, со стразами, блестящая. И третью гирю так же. А когда ей пихают четвёртую, — то она просит подержать сумочку, а то, мол, рук не хватает. Один из этих дуроломов берёт — и чуть не роняет, двумя руками держит, рожу перекосив от натуги. Второй кидается ему помогать, третий, четвёртый… А дорогая моя в это время начинает гирями жонглировать! Вот тут публику прямо рвёт в клочья! Обязательно кто-то крикнет, что гири дутые, а если зрители постесняются, то там подсадной будет. Братья Борн тогда приглашают зрителей на манеж — не всех, конечно, человека три-четыре, билетёры следят, чтобы порядок был. Они выходят, пробуют гири, усираются, но если мужик какой покрепче, то кряхтит, но поднимает. Тридцать кило всего, разок поднять нет проблем. Дорогая моя при этом хихикает, строит глазки, трясёт сиськами, и забирает у него гирю двумя пальчиками, показывая, что это, мол, ей как плюнуть. В это время Борны роняют сумочку. Раздаёт удар, аж весь цирк вздрагивает — не знаю, как это сделано, не я реквизит монтирую, может, просто акустический эффект. Тогда те зрители, кто на манеж вышел, пытаются её поднять — но даже от земли оторвать не могут. Это уже чисто фокус, в сумке железный брусок, под ковром электромагнит мощный, ручки усилены стальным тросом, чтобы не оторвали. Её краном не враз сдёрнешь, руками вообще без шансов. А вот когда все убедились, что тяжести действительно тяжёлые и подвоха нет, Сегонда рвёт на себе одежду и показывается как есть — карбон, хром, позолота, сталь и сиськи. Ну, то есть сиськи-то и прочее купальником прикрыты, это ж цирк, а не стрип-шоу, но всё равно номер — бомба, зал расшибает в брызги. Кстати, это она его и придумала, дорогая моя, а потом Борнов дрессировала, чтобы они хоть как-то играли, а не только железом размахивали. Она у меня супер! Давайте за неё!

Выпили ещё по чуть-чуть, закусили.

— А ещё она танцует, — добавил Троник, — в «салонных» постановках. Но редко.

— А тебя не напрягает, — осторожно спросил Македонец, — что она вот этим всем… — он приставил сложенный чашечками ладони к груди, — на публику работает?

— Знаешь, где я с ней встретился?

— Нет, откуда.

— В борделе. Она там танцевала за стеклом, да так, что у меня пуговицы с ширинки посыпались! Увидел — и пропал. Как только раздобыл местных денег, они там электронные, сразу бегом побежал: «Эту мне, которая в витрине, подайте немедленно!» Меня ещё переспросили: «Вы уверены? Она у нас, типа, декоративная. Внешние мап-сеты не в моде, наделали красоты задорого, а спроса нет…» Я в ответ молча деньги пихаю — что б они в красоте понимали вообще! А уж когда мы с ней в койке оказались — то тут я понял, что ничего другого мне в жизни не надо. Что она может — вы не поверите, да я и не расскажу, чтобы вам пуговицы на ширинке пришивать обратно не пришлось. У неё же не только снаружи всё модифицировано, и тем, кто её имплосет разработал, я бы памятник поставил! Это, уж поверьте на слово, инженерное совершенство во всём! Идеальный грём! В общем, согласитесь, что когда взял жену из борделя, то странно ревновать, если она разок-другой сиськами на публику потрясёт. Она этого не стесняется, я — тем более. У них в мире в борделе работать нормально, там чуть не вся экономика вокруг этого крутится, никому и в голову не приходит париться по этому поводу.

— А она… ну, вообще, насколько… живая? — поинтересовался Македонец.

— На сто с лишним процентов. Мозги-то у неё собственные, человеческие. Все чувства, все эмоции, все ощущения. Я-то сперва затупил, признаться. Как накувыркался с ней в борделе, давай прям там, не отходя от койки, замуж звать, а она сидит, глазами хлопает, кукла-куклой. Потом уж узнал, что у них там так всё устроено, что работа — отдельно, жизнь — отдельно. На время контракта мозг отключается, потом ничего не помнят. Выкупить этот контракт — дикие деньги, но мы, грёмлёнг, народ упрямый. Я два года там пахал не разгибаясь, чинил всякую фигню, покупал хлам, продавал хлам, контрабандой не брезговал, ни тока — это местная валюта — на себя не потратил, питался бесплатной жратвой как последний бомж, и то не хватило. Пришлось у Ëнти занять, она была главная в диаспоре. Не хотела она меня отпускать, разубеждала изо всех сил, но всё же я переупрямил, помогла. Выкупил остаток контракта, выплатил все неустойки и фигак — выходит ко мне моё счастье. «Хоба, говорит, а ты кто такой, дро?» Она же ничего не помнит, как в семнадцать выключилась, так для неё и минуты не прошло. Ëнти меня предупреждала, что так будет, но я же упрямый! «Я, — говорю, — твой будущий муж. Влюбился в твою красоту насмерть, так что предупреждаю сразу — хошь гони, хошь бей, а станешь моя».

— А она? — поневоле увлёкся историей Ингвар.

— А она как давай ржать! «Ты, дро, на всю башку ненормальный! Но это ничего, это даже прикольно. И что ростом мелкий, меня тоже не парит. Но вот одного я не поняла…» — «Чего?» — «А что такое этот самый „муж“?»

— Серьёзно? — засмеялся Македонец.

— Ну да, прикиньте! У них там семей вообще нет почти, все либо работают, либо в борделях отрываются, а детей в пробирках плодят. Странный мир, но чего только ни бывает в Мультиверсуме. А с Сегондой мне повезло, идею семьи она хоть и не сразу, но приняла. Сперва больше по приколу, а потом и по-настоящему. Когда моя работа там закончилась, уехали вместе, потому что детей в том мире растить не хотелось.

— Так у вас дети свои? — удивился Македонец.

— А чьи же ещё? — растерялся Троник.

— Ну, я думал, приёмные… Сегонда же, ну…

— Киборг, в смысле?

— Ну, типа того, да.

— Эта часть в ней натуральная. В том мире киберы чуть не каждый первый, кто больше, кто меньше железом набит, но репродуктивные функции у всех работают. Дорогая моя гораздо легче рожает, чем обычные бабы, потому что таз иначе устроен, конструктивно и рационально, а не как у природы тупым перебором вышло. Я же говорю, тамошним инженерам памятник надо до неба из чистого титана, на века. Фантастически хорошо всё придумано. Правда, наши не оценили…

— В каком смысле? — не понял Ингвар.

— Старейшины наши. Посмотрели и сказали: «Дурной грём».

— Это что значит?

— Есть у нас древний запрет на разумные, полуразумные и просто чересчур автоматические механизмы. И как я ни доказывал, что Сегонда не машина, а живой человек, просто с имплантами, они упёрлись: «Дурной грём, нельзя!» Я их послал, они послали меня, в общем, мы с тех пор изгнанники. Жена киборг, дети полукровки — ни один правильный грёмлёнг мне руки не подаст. Пришлось вот к цирку прибиться. Но насрать, семья дороже. Давайте выпьем за наши семьи! Твою, Македонец, знаю, а ты, Ингвар, женат?

— Ну, мы не оформляли отношений, но…

— Это неважно, — отмахнулся Троник, — мы с Сегондой тоже. В её мире и понятия такого нет, а наши меня выгнали, так что в жопу формальности. Любишь свою?

— Похоже, что да.

— А она тебя ждёт?

— Надеюсь.

— Тогда и говорить больше не о чем! Выпьем за это!

И они выпили.