Глава 13. Кощей Бессмертный

Цирк

— Заходите, — ответил Ингвар на неожиданно робкий стук в дверь.

В трейлер заглянул пацанчик лет двенадцати и затараторил:

— Дядь… — он явно забыл имя, — дядь сказочник!

— Чего тебе?

Лицо мальчишки знакомое, сын кого-то из цирковых, но чей именно, не вспоминается.

— Мессир сказал вас позвать. Сказал, что пора. Сказал… что-то ещё сказал… а, да, что собаку не надо. Погладить можно?

— Гав!

— Это значит «можно», — перевёл Ингвар. — Гладь.

Пацан подскочил к псу, обеими руками начал чесать ему шею и за ушами. Тому явно нравится.

— Всё, побежал, — пацан с сожалением оторвался от своего занятия и выскочил на улицу.

Ингвар постоял у зеркала, поправил галстук, надел чёрную полумаску и отправился следом.

Когда публики слишком мало, чтобы раскидывать шатёр, цирк ставит вместо него «клуб», сборный домик из лёгких складных панелей. Сегодня он тоже задрапирован тёмной тканью, скрывающей яркую раскраску стен, из-за чего Ингвара не оставляет ощущение, что он на чьих-то похоронах. Торжественных и казённых, но совершенно неискренних, где собравшиеся отбывают номер по долгу службы, а на покойного всем насрать.

Фокман, к его удивлению, сменил грим. Сегодня это не рыжий клоун, а чёрно-белый мим-арлекин: на лице нарисована гримом маска, где правая половина чёрная и грустит, а левая — белая и улыбается.

— Стильно, — оценил Ингвар.

— Такое место. Такая публика. Так надо.

— Мне нужно что-то знать, чтобы не оскорбить чьих-нибудь чувств? А то я как будто собрался рассказать похабный анекдот на панихиде.

— Некоторым панихидам это только на пользу, — отмахнулся Фокман. — Посмотрим, как сработает твоя интуиция. Мне самому любопытно, какой сюжет ты выберешь для этого зала.

— А если не угадаю?

— Тебя убьют.

— Смешно. Или… — Ингвар посмотрел на непроницаемую маску. — Вы ведь сейчас не шутите, да?

— Вовсе нет. Я очень серьёзный клоун.

Зал клуба небольшой, на два десятка столиков, за которыми сидят сплошь мужчины в похоронного стиля костюмах, масках и полумасках. Работает бар, по проходам ловко перемещается с подносом Фисайя, одетая как готическая официантка — в чёрном кружевном коротком платье с передничком, с вуалеткой на лице и чёрных же чулках на длинных стройных ногах.

— Надевают готы чёрные колготы… — пробормотал себе под нос удивлённый Ингвар.

Выглядит чертовски секси, особенно когда она наклоняется к столикам, чтобы поставить туда напитки. Костюмированные мужчины провожают её взглядами, но рук не распускают. За стойкой бара, к крайнему удивлению Ингвара, Македонец и Марина. Она — в траурном платье и чёрных кружевных перчатках до локтей, он — в некоем подобии фрака.

Лиловый неоновый свет, тёмные драпировки, странная неритмичная музыка, на низкой сцене с невообразимой грацией точнейшего механизма танцует Сегонда. Ингвар знал, что у неё, как почти у всех в цирке, есть сольный номер, но видит его впервые. Кибернетическая женщина почти не одета, нарочито выставляя свои механические детали напоказ, но танец её — само совершенство и, несмотря на вызывающую механистичность облика, парадоксально эротичен. Ингвар подумал, что понимает, почему в неё влюбился Троник. Тут есть во что влюбиться, и сидящие в зале это тоже понимают. Взгляды из-под масок прикованы к сцене, Сегонда танцует, музыка звучит, свет слегка мерцает, по сцене плывёт туман от скрытой за баром дым-машины. Зрелище причудливое до безумия, но при том и удивительно притягательное.

— За ней Билераш, потом ты, — тихо сказал Фокман. — Тайминг не разгоняй, минут двадцать у тебя.

Свет моргнул, пара секунд темноты, в которой затихает музыка. Зажёгся снова, но уже без неона и тумана, который выдули со сцены вентиляторы. Сейчас она освещена ярко, посередине стоит мессир, исполняющий роль конферансье.

— Во славу Мёртвого Короля! — говорит он твёрдо и внушительно.

— Во имя его! — отзывается единым выдохом зал.

— Встречайте мастера Билераша, превращающего время в пространство, плетущего кружево из нитей фрактала и делающего невозможное неизбежным.

— Тьмы мастеру! — ответил зал, и Ингвару вдруг показалось, что здесь идут разом два представления: одни играют свои роли на сцене, другие за столиками.

Билераша он раньше не видел, потому что тот почти не выходит из своего трейлера, не выступает на манеже, не принимает участия в собраниях и праздниках, не ходит в столовую и не пьёт кофе у Скуфь. Во время движения занимает место в головной машине, исполняя главную обязанность глойти — выводить караван на Дорогу, находить в этом жутком месте верный путь и вытаскивать потом всех обратно. Фактически, цирковые ежедневно доверяют этому человеку — то есть трессу, что бы это ни значило, — свои жизни, но, кажется, никого это не смущает.

На сцене появилась фигура в чёрном балахоне с капюшоном. Тресс не вышел, а просто возник в центре ярко освещённого круга. Вот там пусто — и вот он. Обозначив условный поклон в сторону зала, повернулся к зрителям боком и зашагал вперёд, делая ровные широкие шаги в сторону бара. Однако, шагая, он удивительным образом остаётся на месте. Ингвар сперва решил, что это что-то вроде трюка со «скользящей походкой», шаги на месте, но как ни присматривается, не может рассмотреть, как это происходит. Человек в балахоне просто идёт, видно, как он переставляет ноги, но движения при этом нет. Более того, шагая вперёд, Билераш начинает перемещаться назад, с каждым шагом отдаляясь от бара. Каким-то образом он ухитряется всем балахоном выразить расстройство от этого факта. Македонец из-за стойки показывает ему бутылку, наливает стакан, ставит на стойку. Шаги убыстряются, но вожделенный бар всё дальше. Оказавшись на противоположной, максимально удалённой от бара стороне сцены, Билераш останавливается, изображает раздумье, потом его осеняет — он разворачивается и начинает идти в другую сторону. Сперва это работает — с каждым шагом вперёд он сдвигается назад, перемещаясь в сторону бара спиной. Но, когда останавливается и поворачивается, протягивая руку за стаканом, то моментально оказывается в противоположной части сцены, где и стоит с вытянутой рукой, всем видом выражая скорбь и растерянность. Секундная пауза — и он кидается к стакану бегом. Начинается странное как бы мерцание, от которого хочется протереть глаза. Сместившись на два метра вперёд, тресс исчезает, оказавшись на те же два метра сзади. Это выглядит как смена кадров, монтаж киноплёнки, и в какой-то момент скорость мерцания нарастает так, что Билераш оказывается за собственной спиной. Теперь на сцене бегут два человека в балахонах. Передний ускоряется, делает рывок — и их становится три. Ещё раз, и ещё, и уже пять трессов бегут, синхронно топая в ногу, но даже тот, что впереди, всё ещё никак не может дотянуться до стакана на стойке. Македонец изображает, что ему надоело ждать нерасторопного клиента, и он сейчас заберёт стакан и выльет обратно в бутылку. Достаёт воронку…

Билераш останавливается, его фигуры сливаются в одну, которая выражает полное отчаяние. Он безнадёжно машет рукой, медленно идёт к дальнему краю сцены и спрыгивает с неё… моментально оказавшись у бара, где хватает стакан и опрокидывает его под срез капюшона. Македонец изображает «Как так? А кто заплатит?». Тресс разводит руками. Македонец делает угрожающее лицо, Билераш мерцает и как будто кино пустили назад: стакан наполняется из-под капюшона и возвращается на стойку. Македонец возмущённо разводит руками и делает жест: «Кто теперь это пить будет?» Тресс показывает на себя и его становится двое — один берёт со стойки полный стакан и выливает в себя, второй наполняет опустевший стакан и ставит его на стойку полным. Они проделывают это несколько раз, после чего пожимают друг другу руки и исчезают.

Ингвар подумал, что нормальная публика в нормальном цирке сейчас зашлась бы в шквале аплодисментов, ведь номер действительно интересный, необычный, задорный и эмоциональный, но сидящие в зале молчат и никак не реагируют.

— Хрен я такой тугой зал раскачаю, — говорит он Фокману.

— Ничего подобного, — тихо отвечает тот, — они в восторге. Просто тут так принято. Давай, твой выход.

— На всякий случай предупреждаю, я до сих пор без понятия, что им рассказывать.

— Доверься интуиции. Пошёл!

Ингвар вышел на сцену спокойным уверенным шагом, прихватив стул. Поставил его в центре сцены, сел, уставился в тёмный зал. Засветка не даёт увидеть зрителей, но они стоят перед внутренним взором, при этом в голове ни единой мысли.

— Сказка о Кощее Бессмертном, — внезапно объявил он, сам не зная почему. — Жил-был Иван Дурак. Точнее, был он Иван Царевич, но это должность такая, а так-то дурак-дураком. В царевичи не по уму отбирают, там даже собеседования простейшего нет! Мать — царица, отец — царь? Годен! С царевичем вас! В общем, побыл Иван Дурак царевичем, а там, значится, и на повышение пошёл, в цари то есть. Естественным, так сказать, путём, осиротевши. Каков он был царь, мы не знаем, в сказках обычно этот момент не рассматривается. Царь тоже вакансия внеконкурсная, кто первым дожил, тот и занимает, а дальше уже как повезёт. Будет обычный дурак — советники как-то дела разрулят, будет активный дурак — подданные покряхтят, помучаются, авось да и дождутся следующего, не вечный же он. Окажется умный — при случайном распределении кандидатов иной раз случается — придворные отравят или зарежут, нафиг он такой сдался? При умнике из казны воровать да из-за спины править неудобно выходит. А вот если разом умный, хитрый, везучий и по характеру лютая сволочь, то может и великим правителем стать, о котором потом поколениями сказки сказывают. Но это редко случается, потому что природа мудра и даёт людям передохнуть между очередными Потрясателями Мира и Завоевателями Всего. Иван же вышеупомянутый ни на что такое не претендовал, всех забот у него было — трёх сестёр замуж побыстрее сплавить. Они, кстати, тоже царевны были, это вообще наследственное. А дуры или умницы — это для царевен вообще неважно, ценность их не в уме и не в красоте даже, а в династической легитимизации. Надо же царевичей на ком-то женить, чтобы новые царевичи появлялись? Они, конечно, и бастардов нагуляют запросто, но для чистопородности это вредно, ведёт к утрате главных породных признаков — предельной самоуверенности при недостатке ума. Наш-то Иван был наделён таковыми богато, поэтому царевен выдал замуж чистым рандомом за первых, кто посватался. Сестра с возу — брату легче. А выдав, внезапно заскучал: те хоть и дуры, а всё какая-то жизнь во дворце была. Избавился — и даже партию в «дурака» раскинуть теперь не с кем. Не с зеркалом же в карты играть, этак перебор дураков выходит. В общем, решил Иван жениться, но никак не мог сообразить на ком. Всё же царь, не абы кто. И вот как-то едет он по лесу, видит — гора трупов навалена и все, что характерно, с колото-резаными ранами. Для установления причин смерти даже патологоанатом не нужен, и так видно, что мечом оприходовали. «Фигасе, — говорит наш Ваня, — это кто же резкий такой? Эй, алё, живые есть?» Один недорубленный таки нашёлся, лежит, кровавые пузыри пускает, глазки закатил, отходит, значит. «Стоп, — говорит ему Иван, — отставить помирать пока. У царя вопросы есть». «Слушаюсь, ваше велико. Есть отставить помирать!» «А ну отвечай, кто это тут столько народу накрошил?» «Это, — говорит, — была Марья Моревна, прекрасная королевна!» «Реально прекрасная, или как всегда?» «Если бы вы видали, как она мечом орудует, то даже не задавались бы этим вопросом, вашество! Кто ей скажет, что она не самая прекрасная, тот даже договорить не успеет…» «Ясно-понятно, — чешет лоб под короной Иван, — а нафига она моих подданных порубала-то?» «Да кто ж её знает, суку бешен… то есть прекрасную королевну? Может, не с той ноги встала, а может, геополитические какие претензии. Мы люди простые, нам не понять…» «Доклад принят, вольно!» — скомандовал Иван. «Спасибо, ваше велико. Можно уже помереть-то? А то без ног и рук жить как-то некомфортно, да и кровью как раз весь истёк…» «Можно!» — разрешил царь, и тот сразу помер.

Едет Иван Царь дальше, и видит: тут деревня спалена, тут крепостица развалена, тут крестьяне перевешаны, тут поле битвы, да такое, что вороны уже и взлететь не могут, только икают, обожрамшись. И везде, где ещё есть кого спросить, ему отвечают: «Марья, мол, Моревна, прекрасная, чтоб ей повылазило, королевна». То, что правитель какого там ни на есть, а царства узнает о таких обстоятельствах случайно, не из донесений генштаба, наводит на мысли, что командная вертикаль у него работала так себе, но это же Иван Дурак, урождённый Царевич, у них это в порядке вещей. Доехал он так до лагеря инсургентов, посчитал, загибая пальцы, шатры, а когда пальцы кончились, то загрустил. Дурак-то он дурак, а сообразить, что силы не равны, ума хватило. Тут из главного шатра вышла Марья Моревна и пальчиком его этак к себе поманила. Вздохнул Иван, а деваться некуда, поехал к ней. Спрыгнул с коня, посмотрел на меч и сразу понял — королевна прекрасная. Непрекрасная такую железную оглоблю хрен поднимет.

На фоне этаких богатырских плеч и гренадёрского роста кривые ноги, морда сковородкой, узкие глазки и прочие мелочи просто теряются. А усы так и вовсе сбрить можно. «Привет, — говорит она. — Я Марья Моревна, для своих просто Машка-Ураган. А ты, видать, Иван Царь? Экий задрот-то, прости господи… Ну ничего, ничего, откормим, подкачаешься, будет не стыдно людям показать». «И тебе привет, Марья, — осторожно отвечает Иван. — А что за отчество у тебя странное, Моревна?» «Это не отчество, а матчество. Я дочь Моры, богини смерти. Но с тёщей я тебя позже познакомлю, а сейчас честным пирком да за свадебку! Я как раз очень удачно овдовела недавно». «Вот тут не понял, — озадачился Ваня. — Ежели это какая-то аллегория, или, пуще того, эвфемизм, так я в этих материях не силён. У меня образование „царское классическое“ — верховая езда, фехтование, камасутра». «А, так ты из таких царевичей… — отвечает Моревна. — Понятно. Да мне без разницы. Объясняю один раз, но доступно: в программе вечера либо свадьба, либо похороны. Твои. Мне, в принципе, всё равно, но завоёвывать вакантное царство чуток дольше, чем взять с царём в нагрузку. И соседи меньше напрягутся. А если я тебе не мила, то неволить не буду… Наследники есть? Нету? А если найду? Ну тогда вообще проблем ноль…» «Мила! Ещё как мила! И ты мила, и жизнь особенно! Сочту за счастье брак с такой прекрасной королевной!» Дурак-то он дурак, но жить всем хочется.

На том и порешили. Выставили столы, накрыли, выпили, закусили, объявили мужем и женой, выпили за счастье молодых, а там и в шатёр проводили консумировать брак. Уж не знаю, как там Иван Царь справился, но, говорят, не бывает непрекрасных королевен, бывает мало водки. Правда, если вошёл в шатёр Иван Царь, то вышел уже Иван Консорт, потому что правила с тех пор его царством угадайте кто. Надо сказать, Марья Моревна его не особо тиранила. Обязательную программу в койке откатал — и свободен. Хочешь на охоту, хочешь на пьянку, хочешь на блядки. И вот как-то раз и говорит она Ване: «Знаешь, я тут малость повоевать собралась. Неженатых царей среди соседей как на грех не осталось, придётся по старинке, на меч брать. У тебя, я знаю, психика нежная, ранимая, так что вали-ка ты, Ванюша, в отпуск, не порть мне кислой миной боевой настрой. Ты, кстати, в моем прежнем, то есть теперь нашем общем, королевстве не бывал ещё? Вот заодно и посети с инспекцией. Хозяйство без пригляда надолго оставлять не след, ты какой-никакой, а всё же царь. Первым делом, как водится, публично на главной площади повесь управляющего. Помощников на кол, ну, или на плаху, как тебе больше нравится. Наворованное конфисковать, назначить новых — ну да обычная процедура, сам, поди, сообразишь. Рутина, понимаю, но кто-то же должен? Потом развлекайся, дворец в твоём распоряжении, винные погреба, охотничьи угодья, служанки есть симпатичные, я на этот счёт без комплексов, пользуйся. Всё, карету сейчас подадут, вали уже, а то у меня военный совет на носу. Иди, облобызаю на прощание. Ах, да, чуть не забыла — там в подвале дверь есть закрытая, так ты туда не лезь. Нет там ничего интересного, просто старый хлам, да и ключ потерялся. Вот, теперь вроде всё сказала. Целуй в щёчку и проваливай.

Долго ли коротко, а добрался Иван Царь до границы с Марьи Моревниным королевством. И как пересёк её, так с отвисшей челюстью дальше и поехал. А как не удивиться? Трясся у себя по буеракам, пыль глотал, а тут шестирядное шоссе с разделителем, гладкий асфальт, освещение на магических лампах, развязки, эстакады. В придорожном кафе бургеры заморские, блины отечественные и сортир такой чистый, как даже во дворце не бывает. Вдоль дороги поля распаханы, по ним лошади железные влекут плуги кованые, а крестьяне только сидят да семки лузгают, одетые так, что иным придворным не стыдно было бы. Дома у всех большие, в два этажа, крыты черепицей яркой, обшиты модным сайдингом. Повозки катятся самобеглые с окнами хрустальными, на карету дивятся все, как на раритет какой. Чуть не оштрафовали за то, что лошади на дорогу срут! Хорошо, что Моревна документ ему выдала, где большими буквами: «Именем моим этому дураку всё дозволено», — и портрет Иванов прилеплен.

Доехал до дворца, а он этажей в сто, и всё это одно сплошное окно. Дверь внизу стеклянная, крутится, а дворецкий настолько авантажный, что не всякий король с таким пафосом щёки дует. Палаты Ивану выделили немыслимой роскоши, ажник сортир при них отдельный, не надо на двор по этим делам тащиться, в будке над дыркой орлом сидеть. Кровать такой ширины, что на ней не то что блудить — заблудиться можно. И даже шкаф колдунский холодный с напитками рядом, только руку протяни.

Зажил там Иван припеваючи, да и чего не жить? В ресторане олл-инклюзив, то есть жри чего хочешь. Вина или пива сколько ни выпей, сразу новое приносят. Бани, правда, нету, но на первом этаже бассейн большой, а в нём девки плещутся красивые да безотказные. Прям мокрую бери да тащи в койку, чем не жизнь? Для развлечения же есть казино, где хошь в карты, хошь в шахматы, хошь на крутильном станке с шариком можно судьбу попытать. Для Ивана Царя там всё бесплатно было: и фишки, и напитки. Управляющий было морду скривил, но Ваня его, как и было велено, сразу повесил, а следующий уже никаких возражений против такой халявы не высказывал.

И всё же, как ни хорошо там жилось, а заскучал Иван однажды. Яства приелись, вина припились, игры приигрались. Девки, правда, старались как могли, но надо же чем-то и остальные двадцати три с половиной часа в сутки заниматься! Попёрся от нечего делать в подвал, где и наткнулся на дверь железную толщины необычайной. Толкнул — заперто. Вспомнил про предупреждение Марьи Моревны, но пренебрёг — давно её не видел, осмелел малость. Вызвал управляющего. «Ключи мне!» — «Нету же! Не велено». — «Так нету или не велено? В глаза смотреть, скотина! Али забыл, куда твой предшественник делся? Так, может, твой преемник сговорчивей будет?» Тот сразу сообразил, что Моревна, конечно, баба лютая, но она далеко, а Иван вот он, и место на виселице снова вакантно. «Есть, — говорит, — у Марьи заветный кабинет, в том кабинете секретный сейф, в том сейфе тайный ящик, в том ящике закрытый конверт, в том конверте…» — «Вот вообще неинтересно, — отмахнулся Иван, — мухой метнулся за ключом!»

Долго ли коротко ли, а ключ управляющий принёс, отдал и тут же свалил от греха, понимая, что во многия знания многия печали. Иван ключа замысловатости подивился и в замок мудрёный его вставил. Крутнул раз, крутнул два, крутнул три — дверка-то и открылась. Заходит Иван, а там комната малая со стенами железными. В стены те кольца вкручены, на кольцах цепи кованы, на цепях мужик висит, худой да страшный. Выглядит скелет-скелетом, но вроде дышит. «Ты, — говорит Иван, — кто таков будешь?» «Я, — отвечает тот, — Кощей Бессмертный, Марьи Моревны муж». «Стоп, что за нафиг? Это ж я её муж!» «Очередной, значит? Ну, дай бог не последний… Много вас таких было после меня. Я же у неё первый. У всех она земли да владения прибрала, а самих извела, как наскучили. Тебя она, небось, с глаз отослала?» «Есть такой момент», — признал Иван. «Ну, значит, недолго тебе осталось. Она бы и меня убила, но это даже ей не по силам, потому что я и так мёртвый». «Ты вроде сказал, что бессмертный?» «Это одно и то же, дружок. Живое обязательно помрёт, такое вот онтологическое условие. А если оно помереть не может, то и живым его не назвать. Поэтому я как есть Мёртвый Король!..»

Сквозь сияние рампы Ингвар увидел какую-то суету в зале. Грохнул опрокинутый стул, звякнула посуда, послышались решительные шаги. В круг света вошёл один из зрителей, молодой человек в костюме и маске. В руке он держит большой чёрный пистолет вида несколько архаического, но калибра изрядного.

— Реализую право смерти! — заявил он.