Наряжали меня Слон и Змеямба. Я ждал местных нарядов немыслимой роскоши, поэтому, когда передо мной вывалили на кровать ворох совершенно обычной одежды, немало удивился.

— И смысл? — спросил я, разглядывая новенькие и приличные, но простые брюки.

— Сравни с тем, что ты сегодня купил, — посоветовал Слон.

Я достал из пакета местные штаны. Плотная, мягкая, прочная ткань, на ощупь довольно комфортная. Нет швов, как будто штанины делались целиком. Покрой свободный, цвет — чёрный. Ремень не требуется, поясная часть эластичная и удобно обтягивается по фигуре. Карманы могли бы быть и побольше, но не принципиально.

— Эти удобнее, — сказал я.

— Но они синтетические! — заявила Змеямба таким тоном, как будто я их из помойки обосранными достал.

— Синтетика для нищебродов, — пояснил Слон. — Её тут производят мегатоннами, она дешёвая, такие штаны просто печатают за десять секунд.

Он взял с кровати простую белую рубашку и показал этикетку.

— Чистый хлопок! Его надо вырастить, собрать, обработать, превратить в нить, нить в ткань, ткань раскроить, потом сшить нитками… В общем, разница в себестоимости, как у манускрипта чернилами каракатицы на пергаменте из шкуры с жопы дракона против странички из принтера.

— Так я по местным меркам офигеть какой денди? — поразился я, разглядывая в зеркале свою хлопчатобумажную футболку с выцветшим принтом «I’m too old for this shit».

— Если бы твоя собственная одежда не была такой потасканной, я бы тебя и переодевать не стал, — подтвердил Слон. — Поверь, я знаю, что делаю.

В результате, напялив, по заверению командира, прикид местного олигарха, я выгляжу, как менеджер средней руки — брюки, рубашка, кожаная курточка, кожаные туфли.

— Пистолет выдай, — попросил я Слона. — А то в следующий раз закидать нападающего лифчиками может не получиться.

— Непременно, — ответил тот, — но потом. Все равно в башню с оружием не пустят. Но вообще история загадочная. Костюмчик такой стоит… Даже не знаю, с чем сравнить. Я когда в первый раз увидел, аж ручки затряслись — хачу-нимагу! Змейса только зря патроны потратила — пули ему нипочём. Прилегает, как вторая кожа, усиливает движения, улучшает обзор, позволяет видеть в темноте, дышать под водой или в отравленной атмосфере, огонь ему пофиг, радиация пофиг… Пригодилась бы такая штука, согласись.

— Цену не потянул? — понимающе спросил я.

— На него просто нет ценника. Это только для представителей высшей туземной аристократии.

— Получается, мне пыталась снести башку какая-то графиня?

— Здесь аристократия другого рода, но типа того. Можешь гордиться, без шуток. — Это не было похоже на вызов на дуэль. Никто не кидал мне перчаткой в харю. Прыг, вжик, башка долой. А ты, Слоняра, мне даже пистолет не даёшь, — расстроился я.

— Да толку от того пистолета, — отмахнулся Слон. — Утешил, блин, — вздохнул я. — Ладно, буду на ночь подпирать дверь стулом.

— Тогда придумай условный стук, — засмеялась Змеямба. — У меня есть планы на твою дверь.

— О, наша Змейса уже вползла в койку вдовца? — удивился Слон. — Одобряю. Жизнь продолжается, ребятки.

Мне хотелось сказать: «Не твоё дело», — но это так же глупо, как обижаться на Змеямбу, что та растрепала про наш секс. Каждый из нас такой, какой он есть. Слон многих похоронил, Зме со многими спала. Для меня смерть и секс значат не то же, что для них.

* * *

Алиану нарядили, как школьницу, — юбочка, блузочка, гольфики. Все простенькое, но натуральное. Где только взяли. В руках у девчонки небольшой чемоданчик.

— Там полевая аптечка, — пояснил Слон. — Просто чтобы было.

Для визита подали машину. Перед выходом командир нас придирчиво осмотрел, покивал головой довольно.

— Годно. Не зря подобрали мамзель, она эстетически отвлекает от твоей потасканной возрастной хари. Юбочку можно было покороче, чтобы жопка торчала, но и так сойдёт.

Альке наряд действительно идёт. Впрочем, покажите мне, что не пойдёт юной девушке с хорошей фигурой.

— Только рот не раскрывай, — инструктирует её напоследок командир. — Твоя роль — подставка для чемоданчика. Что бы там ни происходило — молчи.

Алиана молча кивнула. Поняла, значит. Мою роль мне уже описали — знаменитый в иных мирах Целитель Док. Безногие начинают ходить, немые — говорить, а тупые — молчать, как только я возлагаю на них… Руки, а не то, что вы подумали. Будучи по легенде звездой масштаба Мультиверсума, могу позволить себе некоторую эксцентричность, так что если даже ляпну что-то не по протоколу, меня не сразу убьют. Это утешает. На это мы и спишем то, что о протоколе общения с высочайшим лицом этого мира я понятия не имею. Слон бы меня проинструктировал, но он и сам не в курсе. Даже конторские, которых мы типа охраняем, не допущены до столь высоких сфер. А я, значит, удостоился. Не питаю на этот счёт иллюзий — если император допускает к своей особе проктолога, это не значит, что тот становится ему равен. Он даже жопе его не становится равен.

Машина роскошная, этакий блестящий лимузин с уходящим вдаль бескрайним капотом. Водитель с лицом промышленной мясорубки выскочил как чёрт из табакерки, с поклоном открывая для нас дверь. Дверь широкая, толстая, судя по толщине стёкол — бронированная. Весело живёт здешняя элита.

Разговаривать в машине Слон превентивно запретил, потому что слушают, так что я, утонув в мягком сиденье, пялюсь в окно. Змеямба права — вечерний город куда интереснее дневного. В основном из-за неоновой подсветки и тумана. Эти два явления дополняют друг друга, создавая загадочный эстетический фон для пешеходов и машин. И те, и другие не пренебрегают подсветкой контуров, превращая улицы в оригинальное световое шоу. Машины люминесцируют обводами, переливаются лампочками на колёсных дисках и светят под себя синим, зелёным или красным, как будто тут слёт колхозных стритрейсеров. Пешеходы подсвечивают лица, на их одежде светятся швы, их обувь моргает в такт шагам. Из-под женских юбок свет разливается по ногам так, как будто у них фонарики вместо тампонов. А может, так оно и есть. Сомнительная эстетика, на мой вкус, но все же не лишено своеобразного шарма. Наверное, батарейки тут дешёвые.

Основной здешний променад — «Средка», подсказала Змеямба, — висит в воздухе, зажатый между небоскрёбов ,и сияет сотнями реклам содержания столь фривольного, что моя ассистентка мигом запунцовела лицом и отвернулась. Такое ощущение, что основным товаром в этом городе является секс. Ну, может быть, ещё немного наркотики, если я правильно понял месседж изображений с яркими разноцветными ингаляторами. Лимузин просквозил через этот парадиз легалайза и всосался в чёрный зев циклопического небоскрёба. Водитель выскочил, открыл с поклоном дверь, показал приглашающим жестом на лифт. Тот раскрыл перед нами зеркальные недра, и мы предались самосозерцанию, пока он вжимал нас в пол ускорением. Ничего, неплохо выглядим. Особенно Алька, но меня спасают тёмные очки. Судя по скорости подъёма, мы должны были выйти на низкую орбиту, но вышли в каком-то вырвиглазно-неоновом вестибюле, где нас встретил человек в строгом костюме с лицом настолько конторским, что к такому даже документы не положены. Кивнул Слону, нам представляться не стал, просто показал жестом следовать за ним, и мы последовали.

Проводив до двери, внимательно нас осмотрел, кивнул, коснулся рукой створки, и та раскрылась. Внутрь мы с Алькой прошли вдвоём. В помещении никого, стоим и рассматриваем интерьер. Я сообразил, что забыл спросить, как называется должность местного главнюка. Кто он? Президент, царь, председатель колхоза, властелин мира, помазанник божий? Три с минусом Слону за инструктаж.

К счастью, вошедший человек не стал ждать, пока я обращусь к нему по званию, а заговорил сам. На нём свободный плащ с капюшоном и жуткая металлическая маска. Чистый Дарт Вейдер. Саурон Воландемортович Палпатин.

— Я владетель Креон, — сказал он через дырки маски вполне обычным голосом.

Владетель демократично протянул мне руку, отчего-то левую. Я её пожал. Странное ощущение — как будто жёсткая перчатка. Но ещё страннее, что я её не почувствовал. Нулевой импакт при касании, как за деревяшку подержался.

— Док, — представился я коротко.

Чем меньше говоришь, тем меньше вероятность что-то ляпнуть. Где аристократия, там и этикет. Причём наверняка весьма замудрённый, чтобы если какая низкородная сволочь случайно пролезла, её сразу видно было — не так сидит, не так свистит, не тем концом не ту вилку не в тот глаз тычет. Это в стратифицированном обществе завсегда так. Надеюсь, иномировое происхождение меня отчасти оправдывает, хотя бы на уровне «смешного варвара».

— Про вас рассказывают настоящие чудеса, — Креон меня рассматривает, я его тоже.

Он в маске, я в очках, два покерфейса.

— Я не всесилен.

— Никто не всесилен, — соглашается спикер, — проведу вас к сыну.

Алька со мной для мебели, её игнорируют, она молчит. И славно.

Двери перед Креоном раскрываются сами, он шествует торжественно и плавно, с немного неестественной пластикой, которую не до конца скрывает даже плащ. Такое впечатление, что он пытается удержать лом мышечным кольцом анального сфинктера. Или носит корсет.

Интерьеры резиденции хороши — если вы любите футуромодерн. Или как там это называется, когда все гладкое, гнутое и подсвеченное неоном? Я не любитель постиндустриального пафоса, но должен признать — в таких масштабах он впечатляет.

— Мой сын, Калид, — представил спикер сидящего в кресле подростка.

Тот наряжен в широкие одежды, на лице белая овальная маска с кроваво-красным ртом и чёрной неровной полосой там, где должны быть глаза. Вроде ничего особенного, а прям мороз по коже. Так в этом мире выглядит подростковое отрицание?

— Это Док, — сказал Креон. — Он тебя осмотрит.

Парень не отреагировал. Сидит и смотрит на экран гаджета. Знакомая картина, что уж там. Миры разные, но подростки везде остаются подростками.

Креон сделал поощряющий жест — мол, медицина, вперёд. Не жди, в общем, реакции пациента. Поэтому я не стал задавать наводящих вопросов, типа «Что беспокоит?» и «Как вы себя чувствуете?», а просто подошёл к креслу сзади и положил руки на плечи. Под моими руками они вздрогнули и напряглись, но и только. Да и черт с ним, мне активное содействие не требуется. Я сосредоточился на том, что вижу, и на секунду подумал, что меня клинит. Но нет, всё верно.

— Что с моим сыном? — строго спросил Креон.

— Извиняюсь, если это сюрприз, — ответил я растерянно. — Но у вас дочь.

* * *

Плечи под моими ладонями нервно дёрнулись, и я убрал руки. Воцарилось неловкое молчание. Алька раскрыла было рот, наткнулась на мой огненный взгляд и закрыла обратно.

— Во избежание дальнейших недоразумений, — ледяным тоном сказал Креон, — напоминаю один раз. У меня — сын. Этот вопрос обсуждаться не должен. Ни здесь, ни, тем более, за пределами этого помещения. Последствия этого будут крайне негативны не только для вас, но и для ваших рекомендателей.

— Понял-понял, — моментально согласился я. — Гендер — социальный конструкт и всё такое. Я чисто с медицинской точки зрения.

— Медицинская проблема у моего сына не между ног. Занимайтесь ей.

Я вернул руки на плечи, чуть придавил, снимая напряжение с дельтовидных мышц, провёл ладонью вверх по шее, нащупал уплотнение в основании черепа. Раздвинул мягкие тёмные волосы — чуть выше наружного затылочного выступа, между ним и наивысшей выйной линией затылочной кости, наличествует некое инородное включение, выступающее наружу плоским диском размером примерно с ноготь.

— О том, что у вашего… ребёнка торчит в голове, тоже нельзя спрашивать? — осторожно поинтересовался я.

— Это контактный интерфейс оболочки, эксокибриса, — недовольно пояснил владетель.

Я положил ладонь на затылок. Подросток продолжает сохранять неподвижность и видимое спокойствие, но чувствую, что от напряжения его/её едва не разносит в клочья. Нервы на пределе, пульс за сотню, адреналин зашкаливает. Вон, тонкие волоски на шейке встали дыбом. Был бы хвост — раздулся бы в меховой шар. Не укусила бы.

— Что там? — нетерпеливо спросил Креон.

— Мы можем обсудить это вне присутствия пациента?

— Чушь, — отрезал заботливый папаша. — Мой наследник способен принять правду, какова бы она ни была.

Как по мне, наследное дитя на таких нервяках способно принять ранний инсульт, но спорить явно бессмысленно. Вернул ладонь на затылок, гася адреналиновый шторм. Трачу себя на всякую ерунду.

— Как скажете, — ответил я сухо. — У вашего ребёнка опухоль заднего отдела мозга в районе варолиева моста, сдавливающая преддверно-улитковые, лицевые, тройничные и отводящие нервы. Думаю, чувствительность лица сильно снизилась, и с мимикой проблемы, так, Калид?

Подросток судорожно кивнул.

— При дальнейшем развитии процесса сперва начнутся проблемы со слухом… — тело под моей ладонью вздрогнуло, и я поправился. — Начались. Затем разовьются нарушения в управлении моторикой тела. Возможно затруднение глотания вплоть до невозможности приёма пищи. Потеря ориентации в пространстве. С вашего позволения, не буду продолжать, прогноз так себе. Я не знаком с конструкцией и принципами работы вживлённого устройства, но судя по расположению, его связь с заболеванием весьма вероятна. Уточнение потребует углублённого обследования, но в первом приближении я бы рекомендовал удаление импланта.

— Это исключено! — резко оборвал меня Креон. — Вы должны вылечить опухоль, не удаляя его.

Под моей ладонью снова начал раскручиваться адреналиновый торнадо, и я решил не обострять.

— Возможность такого лечения требует дальнейшего обследования.

— Обследуйте. Буду ждать доклада, — отрезал Креон.

— Калид, полное подчинение, — скомандовал он подростку. — Не препятствовать осмотру.

Мне пришлось снова притормозить надпочечники, чтобы ребёнка не порвало в клочья адреналином, но внешне это выразилось только резким кивком головы. Приз «Лучший отец года» я бы спикеру не вручил, но у аристократии всегда такие заскоки. «Пусть ребёночек вырастет полным психопатом, лишь бы не таким, как это быдло вокруг».

Креон развернулся и покинул помещение. Мы остались втроём.

— Медицина — неприятная штука, — сказал я подростку. — Болезненно нарушает личные границы. Так что заранее извиняюсь за возможный дискомфорт, в том числе моральный.

Молчание было мне ответом. Я выдержал паузу и продолжил:

— Для начала сними, пожалуйста, маску. Я должен оценить нарушения иннервации лица.

Он/она поднял/а руки, что-то нажал/а на краях, маска щёлкнула и упала на колени. Я застыл, а Алька не выдержала:

— Какая красивая! — выдохнула она шёпотом.

Редкостной красоты лицо. Большие, тёмные, слегка раскосые глаза, тонкий прямой нос, высокий чистый лоб, полные красивые губы. Закрывать такое маской — кощунство. Мне страстно захотелось все бросить и немедля нарисовать портрет, но это несвоевременный порыв. Блин, теперь у меня язык не повернётся назвать её в мужском роде. С трудом вернул себя в рамки профессионализма.

— Понимаю, что обстановка не располагает, но попробуй улыбнуться. А шире можешь? Подмигни. Левым, теперь правым. Хорошо. Скорчи рожу. Любую. Просто подвигай мимическими мышцами. Брови вверх. Ушами шевелить умеешь? А зря, попускает. Алька, подай шпатель. Вот здесь касаюсь — чувствуешь? А здесь?

Как я и думал, лицо почти ничего не чувствует, мимика сглажена и несимметрична. Улыбка выходит кривая, что несколько портит совершенство черт лица. Тревожный симптом.

— Эта штука у тебя в голове — она давно?

— Почти год, — наконец-то меня удостоили ответом.

Приятный голос.

— Она работает?

— Да. Я управляю своим эксокибрисом в полном объёме. — Мне надо тебя осмотреть

Девушка встала, молча сбросила на пол балахон и переступила через него, оставшись голой. Серьёзно? И вот от этого она хочет отказаться? Да за одну мысль удалить такую грудь надо судить, как за преступление перед генофондом человечества!

— Ты такая красивая! — снова не сдержалась Алька. — Я думала, я красивая, но ты… Ты идеальная! Ты вообще знаешь, какая ты красивая?

— Мне говорили, — тускло отозвалась моя пациентка. — Это неважно.

— Как неважно? — задохнулась от возмущения ассистентка. — Ещё как важно! Ну почему, почему ты решила, что мальчик?

— У владетеля должен быть наследник. Наследником может быть только сын. Поэтому я сын.

Мимика у неё настолько слабая, что маска не нужна. Её лицо — само по себе маска фарфорового совершенства, скрывающая эмоции. Но я их чувствую, касаясь руками кожи. Те ещё бури эмоций бушуют внутри этого красивого тела. Все нервные узлы гиперемированы, имеют признаки новообразований.

— Одевайся, — разрешил я с некоторой долей очень немедицинского сожаления. Эх, рисовать бы её и рисовать.

Алька аж засопела — она прямо прилипла глазами к фигуре.

— И каково тебе быть сыном, Калид? — спросил я, стараясь не слишком пялиться на одевающуюся девушку.

— Пока никак. Меня начали готовить к операции, но начались проблемы тут, — она постучала пальцем по затылку. — Пришлось прекратить. Отец был в бешенстве.

— А ты?

Она не ответила.

— Сядь и наклони голову вперёд, — вздохнул я. — Посмотрим, что с этим можно сделать…

* * *

— Опухоль связана с наличием импланта, — докладываю я Креону. — Похоже на спонтанное отторжение.

Поперёк всех принципов медицинской этики спикер приволок дочь в кабинет, чтобы она присутствовала при оглашении вердикта. Девчонка сидит с прямой спиной, руки на коленях, маска на лице поверх маски лица.

— Продолжайте, — ледяным тоном велит папаша.

— Медицинская рекомендация — подчёркиваю, медицинская, вне контекста — удаление импланта, отказ от гормональной атаки с целью маскулинизации, консервативное лечение опухоли. В этом случае я гарантирую полное излечение с купированием уже возникших симптомов в течение нескольких недель. Если необходимость трансгендерного перехода сохранится, к нему можно будет вернуться позднее, после восстановительного периода.

— Исключено, — отрезал он. — Через три месяца… Неважно. В этот момент у меня должен быть наследник. Можете ли вы вылечить опухоль без удаления импланта?

— Я определённо смогу замедлить её развитие. С высокой, но не стопроцентной вероятностью смогу добиться долговременной ремиссии. Однако после прекращения лечения опухоль вскоре начнёт расти снова.

— Насколько скоро?

— Непредсказуемо. Скорее всего, у вас будут эти месяцы, ведь речь, как я понимаю, идёт о них. Но вполне вероятно, что затем она погибнет.

— Он. Он погибнет. У меня сын.

— Ах да, простите. Он, конечно. Погибнет.

— Второй вопрос. Можно ли совместить операцию по смене пола с лечением опухоли?

— Введение ударных доз тестостерона само по себе рискованно, а при наличии опухоли гормонотерапия будет стимулировать её рост. Теоретически, можно попробовать удержать баланс, интенсифицируя противоопухолевую терапию, практически это бесполезно. Слишком короткий срок. Особенно, если вам нужны, хм… внешние половые признаки. Метоидиопластика требует времени. Вы не сделаете из девочки мальчика за три месяца.

— А вы?

— Что — я?

— Вы — сделаете? Нашими методами это невозможно. А вашими? Разумеется, это будет крайне щедро оплачено лично вам, а ваши рекомендатели получат просимое.

Я завис. А действительно, рассматривая как абстрактную задачу, — смог бы? Никогда такого не делал, даже в голову не приходило — да и зачем бы? Но, если вдуматься… Да, наверное. Шанс ненулевой, хотя последствия предсказать не возьмусь.

Сообразил, что молчание затянулось, и все смотрят на меня. Креон — особенно пронзительно, даже маска не спасает.

— Не готов дать ответ, — уклонился я. — Мне надо подумать. Ранее в моей практике таких случаев не было.

— Я вижу, что вы можете это сделать, — заметил спикер. — Но по какой-то причине не хотите.

Разумеется, навык «читать людей» входит в число базовых скиллов правителя.

— Это несёт крайне высокие риски как для меня, так и для пациента, — признался я честно.

— Вы получите компенсацию за личный риск. Риск пациента не ваша забота. У вас сутки на размышление. Но учтите — если ответ будет отрицательным, вам придётся немедленно покинуть наш мир. Вам и вашим рекомендателям. Разумеется, никакие договорённости в этом случае не будут реализованы. Можете быть свободны.

Провожать нас никто не пошёл, дверь мы нашли сами. Спину жёг острый, как спица, взгляд Калидии.

Вот я влип, да?